«««Назад | Оглавление | Каталог библиотеки | Далее»»»

Прочитано: 79%

***

  Джил была сотрудницей бородатого Никаса. Ким отлично запомнил ее еще и потому, что при темной, почти черной коже у нее были белые прямые волосы, молочные брови и густые, будто покрытые инеем ресницы. Когда она сказала: лЭто Джил Дор из института Отиса», Ким сразу воссоздал ее портрет. Экзотичный образ Джил все еще стоял перед его глазами, когда она сказала:
  - Никас Отис умер.
  Ким молчал.
  - Он покончил с собой, - сказала Джил. - Вы же знаете, он беспандемный. Был.
  Ким молчал.
  - Я сообщаю вам потому, - сказала Джил, - что за день до тогоЕ еще вчераЕ он собирался с вами связаться. Именно с вами. Он что-то хотел вам сказать.

ГЛАВА 26

  Он почему-то думал, что между окончательным формированием экспедиции и стартом должно пройти хотя бы полгода. Он полагал, что люди, отправляющиеся в космос навсегда, должны получить что-то вроде последнего отпуска. Побыть с родными хоть месяц. Увидеть горы, море, вернуться на родину - пусть на несколько дней.
  Инструктаж, подготовкаЕ Какой, к черту, инструктаж, Пандем инструктирует их ежесекундно. А подготовкой была вся их предыдущая жизнь - Виталька прав. Они совершенно готовы. Они не нуждаются в отпуске; у них гора работы. Киму знакомо это чувство - когда чешутся руки, надо успеть то и это, кажется, что времени впереди совсем малоЕ Каких-то двести или триста летЕ
  А что до прощаний с семьями - ни у кого из них нет мужей и жен вне экспедиции. Никто из них не успел обзавестись детьми. Родители, бабушки и дедушки, братья и сестры придут, конечно, к старту, и устроены будут веселые похороныЕ то есть проводыЕ
  Ким почему-то думал, что у него есть время до Виталь-киного отлета. Оказалось, уже нету. Экспедиция отбывает на орбиту, на предстартовую позицию - сегодня их последний вечер на ЗемлеЕ
  Поэтому сегодня он увидит Арину.
  Он, конечно, не ждал, что команда в сверкающих комбинезонах с нашивками выстроится на помосте, давая возможность благодарному человечеству ощутить комок гордости у горла. Он не ждал ни шествий, ни речей, ни хороводов; он не ждал и того, что все они встретятся в беседке. Огромной беседке, способной вместить сто шестнадцать человек экипажа вкупе с ближайшими родственниками и совсем немногочисленными друзьямиЕ
  (Ромка присутствовал виртуально - одновременно на проводах брата и в кафе с какой-то девушкой. С обеими тетками, дядьями, бабушкой и дедушкой, двоюродным братом Шуркой и кузиной Иванной Виталька простился заблаговременно.)
  Пространство внутри зала-беседки было устроено хитроумно даже для привычного Кима; множество людей разбрелось по закоулкам и ярусам, обретая уединение и одновременно оставаясь вместе. Как фигуры на шахматной доске - каждая внутри собственной клетки, но плоскость одна на всех; Арина сидела на теплом выступе колонны, похожей на тысячелетний древесный ствол. Виталька устроился у ее ног, а Ким стоял напротив, и они молчали.
  За то время, что они не виделись, Арина не изменилась. Где-то глубоко в душе эта неизменность Кима уязвляла.
  Они молчали вот уже тридцать пять минут. Художественное молчание, глубокое, как космос. Арина могла сказать что-то вроде: лТы улетаешь, это лучшее на свете приключение, мы будем уже глубокими стариками, а твое завтра - через час после старта - будет длиться десятилетиями и веками, разве не забавно?» Но Арина, разумеется, не раскрывала рта. Тот, кто по-настоящему сжился с Пан-демом, весьма экономно пользуется словами, особенно если собеседник - близкий человек.
  Может быть, это плохо, думал Ким. Может быть, если бы мы с Ариной наговорили друг другу тонну словесного мусора, во всей этой груде случайных слов нашлось бы два-три необходимых.
  Вот Виталька. Он мог бы сказать сейчас: лЯ улетаю, стало быть, имею право на последнюю просьбу к вам, мама и папа. Пожалуйста, найдите время и место, поговорите друг с другом, не боясь случайных слов, банальностей, глупостей, даже фальши не боясь, черт с ней. Я почти уверен, что под горами всей этой звучащей ерунды найдется два-три слова, способныхЕ»
  Они не могли бы его ослушаться и назавтра - или неделю спустяЕ Существует ли - там, для Витальки - столь малая единица времени? Они послушно говорили бы, и - Ким знает - напрасно, потому что слова не бывают волшебнымиЕ
  Очень жаль, думал Ким. У меня есть последний шанс сказать Витальке что-то такое, что он сможет вспоминать и через миллион летЕ Почему я не придумал этих слов заранее?!
  ЕМне кажется, она слишком мало грустит по Витальке. Кто я такой, чтобы ходить за ней с градусником для измерения грусти?
  Я мог бы сказать: я так рад тебя видеть. Я как собака, которую одновременно гладят и бьют: я рад тебя видеть, я потерял тебя, я теряю Витальку, я боюсь думать о Никасе. Уж лучше бы тут был громкий оркестр, длинные речи, гимны, цветыЕ
  Нас по-прежнему что-то связывает, думал Ким. Виталька потянет за собой не только ниточки воспоминанийЕ родстваЕ принадлежностиЕ все эти тонкие теплые капилляры, для которых расстояние не имеет значенияЕ Он потянет за собой жгутик моей обидыЕ или как называется это чувство? Я не могу остановить моего сына. Даже если сейчас расскажу ему о Никасе. Даже если совруЕ Может быть, напрасно я не боролся за него, так легко передал в Пандемово распоряжение? Он потянет за собой этот мутный упругий жгутик, может быть, поначалу не осознавая этого. Но когда у него будет свой сынЕ
  - Двадцать пять лет, - сказала Арина медленно. - Наверное, ты закончил бы какой-нибудь институт. Может быть, отслужил бы в армииЕ В армии, какой ужас. Наверняка болел быЕ
  - Мама? - осторожно спросил Виталька.
  - Если бы не было Пана, - пояснила Арина. - Я вот сейчас подумала, как сложилась бы наша жизнь, если бы Пандема не было.
  - ЕЖизнь? - переспросил Виталька после длинной паузы.
  Он мог бы сказать: не было бы Пана - не было бы жизни. Пандем - это и есть жизнь; мы будем жить столько, сколько захотим, и так, как сочтем нужным. Мы будем менять все, что наскучит. Мы будем хранить все, что дорого. Посмотрите же наконец на звезды - этот мир наш, мы его заселим, и там, далеко, каждый из нас станет ПандемомЕ
  Но Виталька молчал и недоуменно смотрел на Арину.
  ЕМного десятилетий назад на каком-то празднике в начальной школе маленький Ким Каманин вдруг забыл слова стихотворения; его очередь выступать все приближалась, он стоял в шеренге нарядных детишек обморочно-бледный, словно перед расстрелом, и в единую секунду - в ту коротенькую паузу, когда предыдущий писклявый чтец уже замолчал - вдруг вспомнил все до последнего слова, как будто стишок был нацарапан огненным гвоздем на стене перед Кимовыми глазами. С тех пор прошли десятилетия, он забыл и праздник, и стишок, и себя-ребенка, но ощущение внутреннего прорыва - вспышки, освещающей мозг изнутри - моментально восстановило в памяти запах астр и запах новой рубашки, рисунок линий школьного паркета, и ту решительную, в холодном поту радостьЕ
  - Иди, - сказал Ким. - ДавайЕ
  Сидящий Виталька быстро поднял голову, и Ким встретился с сыном глазами.
  Он мог бы сказать - ля верю в тебя» или еще что-нибудь столь же патетическое. Он мог бы сказать - ты прав, я признаю, теперь я отпускаю тебя с легким сердцем, лети, полетайЕ
  Сын смотрел на него снизу вверх. Как все, кто вырос при Пандеме, он был научен видеть под словами поступки. Может быть, когда у него будет собственный сынЕ
  - Удачи, Виталька, - сказал Ким еле слышно. - Счастливо.
  - Спасибо, - тихо отозвался Виталька.

***

  Его окликнули сзади.
  Он остановился, но оборачиваться не стал.
  Орбитальная станция, отлично видимая на ночном небе, ушла за горизонт. Арина уехала, помахав рукой из-за дымчатого щитка, по привычке называемого лветровым стеклом»; Ким остался один и был совершенно один посреди парка, пока его не окликнули.
  - КимЕ
  Он наконец-то обернулся.
  Тот, кто позвал его, стоял шагах в десяти. За спиной у него были огни транспортной развязки, потому лица Ким, разумеется, не видел.
  - Не надо, - сказал Ким. - Мне кажется, это не совсем честноЕ Понимаешь?
  Его собеседник молчал.
  Ким вспомнил: секунду назад он сказал сам себе, что готов, пожалуйЕ Что наконец-то, как перед броском в воду - готовЕ
  И вот.
  Он шагнул вперед. Его собеседник не двинулся с места; Киму зачем-то захотелось потрогать его за рукав. Универсальная ткань лэрго», мягкая и жесткая одновременно, не рвущаяся и устойчивая к загрязнению, самокрой, терморегулятор, массаж, эффект хамелеонаЕ
  лЯ прячусь, - подумал Ким. - Мое сознание дает петли, как заяц в снегу. Мне нужно время, чтобы принять эту картинку - ночь, Виталька улетелЕ И он пришел ко мне. Как ни к кому не приходит вот уже много летЕ»
  - Спасибо, - сказал его собеседник.
  - За что?
  - За то, как ты проводил ВиталькуЕ И еще за то, что ты не поверил ни на секунду, будто это я убил Никаса.
  - Выйди на свет, - попросил Ким. - Я давно не видел твоего лицаЕ
  - Никас сказал бы, что ты совершаешь обычную ошибку. У существа, подобного мне, не должно быть лица.
  - Никас был прав?
  - В чем-то даЕ Ты знаешь, я ведь был немножко Никас. Я умер вместе с ним. Я умираю ежесекундно - с теми стариками, которые ложатся спать и не просыпаютсяЕ
  Он стоял очень близко. Киму казалось, что он чувствует его дыхание. Как там говорил Никас? лЕприучены Пандемом воспринимать его как человекаЕ Как этически ориентированное существоЕ»
  - Послушай, - медленно сказал Ким, - ПанЕ Я не могу говорить с тобой. Я отвык. Давай сядем хотя бы на скамейкуЕ
  Скамейка покачивалась в воздухе - сантиметрах в сорока от земли. На самом краю лежала кукла, забытая еще днем кем-то из бегавших в парке детей; Ким бездумно взял куклу в руки. Посадил на перила; кукла упала. Ким поймал ее на лету.
  Пандем уселся рядом. Ким наконец-то увидел его лицо: Пандем был теперь вне возраста. Ему можно было бы дать и лплохие» тридцать, и лхорошие» шестьдесят - в зависимости от освещения. И еще в зависимости от того, как он смотрел.
  Будь он человекомЕ
  - Пан, зачем тыЕ
  - Не спеши. Тебе кажется, что времени нет - а его полно. У тебя. У меня. Очень много времени. Не суетись.
  - Ты - сейчас - говоришь с Виталькой?
  - Да. И он счастлив. Как минимум половина этого счастья - твоя заслуга.
  - Что он делает?
  - Тестирует стыковочный узел. Думает терминами. Вспоминает свой день рождения, когда ему исполнилось десять.
  - АЕ
  - Она уже спит. Ей снится луг, туман, по лугу бродят лошадиЕ Очень красивый сон.
  - Она по-прежнему дни и ночи проводит в беседке?
  - Нет. Она знает, что я рядом, даже когда я не отвечаю.
  - Ты ей нужнее, чем я.
  - Вот формула, которая тебя мучит.
  - Ты ей нужнее, чем я, чем детиЕ Пускай. Мне достаточно знать, что онаЕ что с ней все хорошо.
  - Она одинока. Если это называется лхорошо», то тогда, конечноЕ
  Ким открыл рот, чтобы ответить, но решил, что слова излишни. Все, что можно было сказать и подумать, было давно передумано и сказано.
  - ПанЕ Тебе важно, чтобы я видел в тебе человека?
  - Ты неправильно спрашиваешь. Почему именно человека? Люди придумывают характер своим машинам, жилищам, игрушкамЕ В примитивный искусственный интеллект впихивают представления о добре и зле - хотя бы на уровне лполезно-вредно». Сейчас ты хочешь спросить меня: лПандем, тебе так важно, чтобы я видел в тебе справедливое или несправедливое, доброе или злое, благородное или коварное существо?»
  - Ладно, - сказал Ким, глядя на далекие огни. - Пусть такЕ А если спросить по-другому: Пандем, ты в самом деле имеешь представление о добре, зле, любви, совестиЕ весь этот звонкий инструментарий, который я подсознательноЕ и даже сознательно, чего тамЕ пытаюсь тебе навязать?
  Пандем вздохнул; плечи, обтянутые самокроящейся тканью лэрго», поднялись и опустились.
  - Хороший вопрос, КимЕ Очень хороший. Я бы сказал, корневойЕ Тебе осталось спросить только, а что же такое любовь и совесть в моем исполнении. И еще - могу ли я избегать ошибок. Когда ты вереницей задашь эти три вопроса, мне останется лишь улыбаться смиренно, благо сегодня я в человеческом обличье и у меня есть рот, чтобы улыбатьсяЕ
  - А ответов яЕ
  - А смысл в ответах? Ты всегда можешь сказать себе, что я соврал. Или ответил не полностью. Или вообще создал в твоей голове иллюзию ответаЕ
  - Я никогда не пойму тебя, - сказал Ким с ужасом.
  Пандем повернул голову и посмотрел Киму в глаза. Взгляд был совсем не такой, как с экрана, с монитора, с изображения на сетчатке: взгляд был тяжелый, Киму сделалось душно.
  - Ты уже понял, - сказал Пандем шепотом. - Ты понял, что в самом делеЕ не поймешь.
  Ким молчал.
  - Прости, - сказал Пандем. - Тебе кажется, что я пришел к тебе в человеческом обличье, чтобы подкупитьЕ надев маску овечки. На самом деле это обличье - адаптерЕ между тобой и тем, что сейчас я.
  - ПанЕ
  - С тех пор когда мы разговаривали у тебя на кухнеЕ я вырос во много миллионов раз. Ты действительно не поймешь меня.
  - Никас, - прошептал Ким, содрогаясь от внезапной догадки.
  - Да.
  - Он понял, до какой степени ты непознаваем?
  - Он осозналЕ то, что было для него осью мироздания, оказалось всего лишь теньюЕ от верстового столба. НетЕ Давай все-таки не говорить, почему он умер. Это слишкомЕ личное.
  Ким все еще вертел в руках чужую куклу. Тепло его ладоней ложивило» игрушку, кукла открыла глаза, разинула рот, будто требуя пищи, и тихонько захныкала.
  - Значит, теперь тебеЕ тому, чем ты сталЕ вообще бессмысленно задавать вопросы? - тихо спросил Ким.
  - НетЕ Не бессмысленно. Просто будь готов к тому, чтобы получить неполныйЕ или некомфортный ответ.
  Излишняя лживость» куклы раздражала Кима. Он положил ее на скамейку рядом с собой; кукла ворочалась.
  Он мимоходом подумал - до какой же степени равнодушным должен быть ребенок, чтобы забыть такую куклу в паркеЕ Если даже у Кима проблескивает инстинкт опеки - кукла представляется живым существомЕ
  - Мы очеловечиваем, - сказал он вслух. - Невольно. Машины, жилища, игрушкиЕ И тебя, Пан. Особенно когда ты совершенно по-человечески смотришьЕ
  Его собеседник усмехнулся:
  - Смотреть по-человечески может и стекляшка с фотоэлементомЕ Ты хотел спросить, зачем после двадцати лет полного контакта с человечеством я лотстранился», придумав беседки. Ты хотел спросить, исправляю ли я совершенную ошибку.
  - Да.
  - Человеческая личность растет и развивается только тогда, когда ее миром правит античный рок. Красиво, сумрачноЕ кровавоЕ мальчики-беспандемники приносят в жертву неизвестно кому пластнатуровых кукол. Каждый из этих мальчиков - немного я сам.
  - Ты шутишь?
  - Немножко.
  - Ты в самом деле совершил ошибку? При всей информации, которая у тебя была? Ты - не предвидел - что так - будет?!
  Пандем смотрел на Кима; он не был похож сейчас ни на одно из своих изображений. Выдержать его взгляд становилось все труднее.
  - Вот в чем закавыкаЕ Вот в чем беда, Ким. Либо я объективен, либо могу позволить себе немножко любить. Либо я люблю, либо избегаю ошибокЕ Вот так, приблизительно.
  И стало тихо. Даже кукла, остывшая без человеческих рук, затихла на скамейке.
  - ПанЕ лЛюблю» - это фигура речи?
  Пандем шумно, очень по-человечески вздохнул.
  - А должен ли ты любить? - шепотом спросил Ким. - Я не спрашиваю, можешь ли тыЕ Ты можешь всеЕ Ну ладно, почти все. Но кто тебе сказал, что ты должен любить человечество?
  - Мы подошли к третьему, самому занимательному вопросу: любовь в моем исполнении.
  - ПанЕ
  - Тебе кажется, что я ерничаю? Вовсе нетЕ Вот ты любишь Арину. И Витальку. И Ромку, хотя мало его понимаешь.
  - ДаЕ Но - ты меня прости - ты ведь не создавал этот мир. Ты не можешь относиться к нам, как к своим детям. Или хотя бы плоду вдохновения, вроде как композитор к симфонииЕ Почему твое отношение к этому миру стольЕ эмоционально окрашено?
  - Неполный ответЕ Хочешь?
  - Пусть хоть неполный.
  - Я в какой-то степени порожден человечеством. Я вышел из него, как, клетка из первобытного бульона. Человечество - часть меня. Да, оно далеко от совершенства. А что такое совершенство? Отсутствие такого дорогого мне развитияЕ Ладно, тебя раздражает слово ллюблю». Давай назовем это лосознанием своего»Е или даже линстинктом самосохранения» - ты ведь желаешь добра своей печени, извини за столь грубую параллельЕ Вот это он и был, неполный ответ. Ты неудовлетворен.
  - Нет, почемуЕ
  - Вернемся к тем, кого тыЕ к объектам положительно окрашенного эмоционального отношения. Твои отец и мать, Арина, сыновья - если бы ты мог им устроить жизнь, состоящую из одних радостей, ты бы устроил?
  - Да.
  - А если бы ты был миром, где они живут?
  - Я понимаю, о чем тыЕ
  Пандем заложил руки за голову. Скамейка плавно качнулась; чуть дрогнула земля - там, глубоко, суетился подземный транспорт.
  - В моих силах сделать так, чтобы ни одно человеческое существо ни разу в жизни не испытало дискомфорта. Вообще никакого. Понимая, насколько этот путь пагубен, я должен сыграть палача. Я специально перепрыгиваю через промежуточные рассуждения, ты меня понимаешь и так. Старики, которые еще могли бы жить, не просыпаются в своих кроватях - я сам назначаю им дату смерти. Каждый из них - немножко яЕ Для того чтобы обучить детей элементарному состраданию, я должен мучить их. Но если в мире, который был до меня, всякие неприятности генерировались безличной судьбой, на которую вроде бы грех жаловатьсяЕ Теперь я сам должен посыпать дороги битым стеклом для босых детей.
  - ПанЕ
  - Мир, населенный счастливыми манекенами, - когда-то ты очень этого боялся. Но, как ты помнишь, я не собирался сделать всех на свете счастливыми. Я собирался дать каждому возможность свободно расти. Разумеется, каждая настоящая личность неповторима, иногда неповторима до неприличия, и потому векторы развития этих самых личностей торчат в стороны, как иголки дикобразаЕ Кое для кого статус беспандемного - высшее достижение на пути внутреннего самосовершенствованияЕ Видишь ли. То самое свободное развитие, которое для меня столь важноЕ его можно было бы назвать моей целью, если бы у меня в самом деле была цельЕ развитие невозможно, пока я люблю этот мир. Примерно так.
  Ким поднял глаза на сидящего рядом и сразу же отвел взгляд - как будто его толкнули в лицо мокрой холодной ладонью.
  - Миллионы детей, - сказал Пандем. - лДумай сам» - волшебная фраза. Конечно, они услышали ее от меня не впервыеЕ Легко представить меня идиотом, растящим прежде всего послушание. Алекс Тамилов очень переживал, когда спустя много лет вдруг понял, что я не идиот и никогда им не былЕ Правда, раньше я был добрым. Теперь я оптимален. Время наших встреч ограничено, а дети ведь растут. Система должна управляться жесткоЕ Когда я сам был этой системой - был с каждым из них в любой момент времени - я мог позволить себе максимальную мягкость. Теперь - нет. Теперь они - вне меняЕ Изуверский лэкзамен на взрослость» - инициация - тогда тоже не был нужен. Теперь - необходим.
  - Бегут в беспандемникиЕ
  - Не спасаясь от жесткости, нет. Бегут почти всегда те, кто уже выросЕ Кого я вырастилЕ Они хотят быть счастливыми каждую минуту. Они считают, что я должен - обязан - это счастье им предоставить. И обижаются, получив отказ. И бегут.
  - Не понимаю, как человек, в котором ты был с первых дней жизни, может отказаться от тебяЕ
  - Игра. Подсознательно они ощущают, что я все еще здесь, рядом. Выходка ребенка, который знает, что за ним наблюдает взрослыйЕ Для того чтобы они взрослели, я должен превратиться в машину боли, Ким.
  - Ты преувеличиваешь.
  - Конечно. Но не столь уж сильно.
  - Те, кто сдадут экзамен на взрослость, будут уже другими?
  Пандем молчал.
  - Я ведь не могу читать твои мысли, как ты читаешь моиЕ
  - Да. Они будут другими. Если экзамен на взрослость принимать по-взросломуЕ Но видишь ли, Ким. Мальчишка, сдавший такой экзамен, никогда не поверит, что я егоЕ по крайней мере не ненавижу.
  - А тебе важно, чтобы он верил?
  - Да, потому что это правда. Я, любящий его, колю его иголками и тычу носом в дерьмоЕ Чтобы он, скотина, развивался сознательно и творил свободно.
  - Я не верю, что нету других путей.
  - Нету. Биология человека, физиология, психология - все это лзаточено» под мир, полный боли. Преодолевая боль, человеческое существо может подняться до пес знает каких высот - высот духа, разумеетсяЕ Посмотри на Диму, быстовского сына. Которому ты ногу вправлял. Помнишь?
  - Разумеется, - пробормотал Ким. И положил руки на колени, чтобы унять вдруг возникшую дрожь. Ни разу в операционной у него не тряслись руки. Ни разуЕ
  - Ты не убедил меня, - начал Ким. - Не убедил, что все твое развитие-творчество - такая уж ценность. Ценнее счастья.
  - Елки-палки, - тихо и как-то жалобно сказал Пандем. - Ну конечноЕ Мир счастливых кукол. Хоть сейчас.
  - Если не модифицироватьЕ
  - Тогда мир тоскливых кукол, не имеющих цели, бестолково ищущих цель и вечно натыкающихся на стены. Скучающих, не знающих ни боли, ни радости. Запросто. И тоже хоть сейчас.
  Пандем толкнул землю ногами. Скамейка качнулась сильнее, заскользила взад-вперед над метелочками травы, и чужая игрушка чуть не соскользнула с сиденья - Ким успел придержать ее за ногу.
  - А когда-то ты говорил мне, Пан, о будущемЕ Первый качественный скачок - отмена необходимости смертиЕ И в конце концов переход человечества в иную форму существованияЕ Ладно, человек-из-мяса принужден вечно болтаться между сортиром и храмом. Но почему не поискать другое воплощение, другой, если хочешь, носительЕ Человек-импульс, человек-информация, душа, не обремененная трупомЕ Чтобы можно было сочувствовать, самому не зная, что такое боль. Передавать детям опыт, ничего не искажая, не расплескивая при этом половинуЕ По желанию уходить от реальности и возвращаться в реальность. Не зависеть от времени, не отвлекаться на физиологиюЕ Жить вечноЕ
  Пандем странно посмотрел на него. Ким не понял этого взгляда; по спине у него продрал холодок, тем более неприятный, что вот уже десять секунд прошло, а он все не понимал.
  - Мир, который ты вообразил сейчас, имеет традиции, - медленно сказал Пандем. - Его уже описывалиЕ Много раз. Это загробное царство.
  - ПогодиЕ
  Пандем взял у него куклу. Закрыл ей распахнувшиеся было глаза.
  В наступившей тишине Ким поднял голову и посмотрел на небо. Сквозь наползавшие со всех сторон облака еще просвечивали несколько последних утренних звезд. Орбитальной станции не было видно.
  - ПанЕ Что, будущего больше нет?
  - Есть, Ким. Я думаю, есть.

«««Назад | Оглавление | Каталог библиотеки | Далее»»»