«««Назад | Оглавление | Каталог библиотеки | Далее»»»

Прочитано: 28%

2

Мотоцикл с треском мчался по Главной улице, подпрыгивая на разбитом асфальте. Андрей, скорчившись, прятал лицо за ветровым щитком коляски, но его все равно пробирало насквозь. Надо было захватить шинель.
Время от времени с тротуаров навстречу мотоциклу выскакивали, кривляясь и приплясывая, синие от холода психи, орали что-то неслышное за шумом двигателя - полицейский мотоциклист притормаживал тогда, ругаясь сквозь зубы, увертывался от цепких протянутых рук, прорывался сквозь цепи полосатых балахонов и тут же снова разгонял машину так, что Андрея отбрасывало назад.
Кроме сумасшедших, никого на улице больше не было. Только однажды им повстречалась медленно катящаяся патрульная машина с оранжевой мигалкой на крыше, да на площади перед мэрией они увидели неуклюже бегущего огромного лохматого павиана. Павиан бежал опрометью, а за ним с гиканьем и пронзительными воплями гнались небритые люди в полосатых пижамах. Андрей, повернув голову, увидел, как они настигли-таки павиана, повалили, растянули в разные стороны за задние и передние лапы и принялись мерно раскачивать под жуткую загробную песню.
Мчались навстречу редкие фонари, черные кварталы, словно вымершие, без единого огонька, потом впереди показалась смутная желтоватая громада синагоги, и Андрей увидел Здание.
Оно стояло прочно и уверенно, будто всегда, многие десятилетия, занимало это пространство между стеной синагоги, изрисованной свастиками, и задрипанным кинотеатриком, оштрафованным на прошлой неделе за показ порнографических фильмов в ночное время, - стояло на том самом месте, где еще вчерашним днем росли чахлые деревца, бил худосочный фонтанчик в неподобающе громадной неряшливой цементной чаше, а на веревочных качелях висли и визжали разномастные ребятишки.
Оно было действительно красное, кирпичное, четырехэтажное, и окна нижнего этажа были забраны ставнями, и несколько окон на втором и третьем этажах светились желтым и розовым, а крыша была крыта оцинкованной жестью, и рядом с единственной трубой укреплена была странная, с несколькими поперечинами антенна. К двери, действительно, вело крыльцо из четырех каменных ступенек, блестела медная ручка, и чем дольше Андрей смотрел на это здание, тем явственнее раздавалась у него в ушах какая-то торжественная и мрачная мелодия, и мельком он вспомнил, что многие из свидетелей показывали, будто в Здании играет музыкаЕ
Андрей поправил козырек фуражки, чтобы не заслонял глаза, и взглянул на полицейского мотоциклиста. Угрюмый толстяк сидел нахохлившись, втянув голову в поднятый воротник, и сонно курил, держа сигарету в зубах.
- Видишь его? - спросил Андрей вполголоса.
Толстяк неловко повернул голову и отогнул воротник.
- А?
- Дом, говорю, видишь? - спросил Андрей, раздражаясь.
- Не слепой, - отозвался полицейский угрюмо.
- А раньше его видел здесь?
- Нет, - сказал полицейский. - Здесь не видел. В других местах - видел. А что? Здесь ночью и не такое увидишьЕ
Музыка у Андрея в ушах ревела с трагической силой, так что он даже плохо слышал полицейского. Происходили какие-то огромные похороны, тысячи и тысячи людей плакали, провожая своих близких и любимых, и ревущая музыка не давала им успокоиться, забыться, отключить себяЕ
- Жди меня здесь, - сказал Андрей полицейскому, но полицейский не ответил, что, впрочем, было и не удивительно, ибо он со своим мотоциклом остался на той стороне улицы, а Андрей стоял на каменном крыльце перед высокой дубовой дверью с медной ручкой.
Тогда Андрей посмотрел направо вдоль Главной улицы в туманную мглу, налево вдоль Главной улицы в туманную мглу, простился со всем этим на всякий случай и положил руку в перчатке на вычурно-резную блестящую медь.
За дверью оказалась небольшая спокойная прихожая, неярко освещенная желтоватым светом, гроздья шинелей, пальто и плащей свисали с разлапистой, как пальма, вешалки. Под ногами был потертый ковер с бледными неопределенными узорами, а прямо впереди - широкая мраморная лестница с красной мягкой дорожкой, прижатой к ступеням металлическими, хорошо начищенными прутьями. Были еще какие-то картины на стенах, и было еще что-то за дубовым барьером справа, и был кто-то рядом, кто почтительно отобрал у Андрея папку и шепнул: "Наверх, пожалуйстаЕ" Ничего этого Андрей разобрать не мог, ему ужасно мешал козырек фуражки, который все время съезжал на самые глаза, так что Андрей мог видеть только то, что было у него под ногами. На середине лестницы он подумал, что надо было бы сдать проклятую фуражку в гардероб этому раззолоченному типу в галунах и с бакенбардами до пояса, но теперь было уже поздно, а здесь все было устроено так, что все надо было делать вовремя или не делать совсем, и каждый ход свой, каждое свое действие возвращать было уже нельзя. И он со вздохом облегчения шагнул через последнюю ступеньку и снял фуражку.
Как только он появился в дверях, все встали, но он ни на кого не глядел. Он видел только своего партнера, невысокого пожилого мужчину в костюме полувоенного образца, в блестящих хромовых сапожках, мучительно на кого-то похожего и в то же время совершенно незнакомого.
Все неподвижно стояли вдоль стен, белых мраморных стен, украшенных золотом и пурпуром, задрапированных яркими разноцветными знаменамиЕ нет, не разноцветными, все было красное с золотом, и с бесконечно далекого потолка свисали огромные пурпурно-золотые полотнища, словно материализовавшиеся ленты какого-то невероятного северного сияния, все стояли вдоль стен с высокими полукруглыми нишами, а в нишах прятались в сумраке горделиво-скромные бюсты, мраморные, гипсовые, бронзовые, золотые, малахитовые, нержавеющей сталиЕ холодом могил веяло из этих ниш, все мерзли, все украдкой потирали руки и ежились, но все стояли навытяжку, глядя прямо перед собой, и только пожилой человек в полувоенной форме, партнер, противник, медленно, неслышными шагами расхаживал в пустом пространстве посередине зала, слегка наклонив массивную седеющую голову, заложив руки за спину, сжимая левой рукой кисть правой. И когда Андрей вошел, и когда все встали и уже стояли некоторое время, и когда под сводами зала уже затих, запутавшись в пурпуре и золоте, едва слышный вздох как бы облегчения, человек этот еще продолжал прохаживаться, а потом вдруг, на полушаге, остановился и очень внимательно, без улыбки поглядел на Андрея, и Андрей увидел, что волосы у него на большом черепе редкие и седые, лоб низкий, пышные усы - тоже редкие и аккуратно подстриженные, а равнодушное лицо - желтоватое, с неровной, как бы изрытой кожей.
В представлениях не было нужды, и не было нужды в приветственных речах. Они сели за инкрустированный столик, у Андрея оказались черные, а у пожилого партнера - белые, не белые, собственно, а желтоватые, и человек с изрытым лицом протянул маленькую безволосую руку, взял двумя пальцами пешку и сделал первый ход. Андрей сейчас же двинул навстречу свою пешку, тихого надежного Вана, который всегда хотел только одного - чтобы его оставили в покое, - и здесь ему будет обеспечен некоторый, впрочем, весьма сомнительный и относительный, покой, здесь, в самом центре событий, которые развернутся, конечно, которые неизбежны, и Вану придется туго, но именно здесь его можно будет подпирать, прикрывать, защищать - долго, а при желании - бесконечно долго.
Две пешки стояли друг напротив друга, лоб в лоб, они могли коснуться друг друга, могли обменяться ничего не значащими словами, могли просто тихо гордиться собой, гордиться тем, что вот они, простые пешки, обозначили собою ту главную ось, вокруг которой будет теперь разворачиваться вся игра. По они ничего не могли сделать друг другу, они были нейтральны друг к другу, они были в разных боевых измерениях - маленький желтый бесформенный Ван с головой, привычно втянутой в плечи, и плотный, по-кавалерийски кривоногий мужичок в бурке и в папахе, с чудовищными пушистыми усами, со скуластым лицом и жесткими, слегка раскосыми главами.
Снова на доске было равновесие, и это равновесие должно было продлиться довольно долго, потому что Андрей знал, что партнер его - человек гениальной осторожности, всегда полагавший, что самое ценное - это люди, а значит, Вану в ближайшее время ничто не может угрожать, и Андрей отыскал в рядах Вана и чуть-чуть улыбнулся ому, но сейчас же отвел глаза, потому что встретился с внимательным и печальным взглядом Дональда.
Партнер думал, неторопливо постукивая мундштуком длинной папиросы по инкрустированной перламутром поверхности столика, и Андрей снова покосился на замершие ряды вдоль стен, но теперь он уже смотрел не на своих, а на тех, кем распоряжался его соперник. Там почти не было знакомых лиц: какие-то неожиданно интеллигентного вида люди в штатском, с бородами, в пенсне, в старомодных галстуках и жилетках, какие-то военные в непривычной форме, с многочисленными ромбами в петлицах, при орденах, привинченных на муаровые подкладкиЕ Откуда он набрал таких, с некоторым удивлением подумал Андрей и снова посмотрел на выдвинутую вперед белую пешку. Эта пешка была ему, по крайней мере, хорошо знакома - человек легендарной некогда славы, который, как шептались взрослые, не оправдал возлагавшихся на него надежд и теперь, можно сказать, сошел со сцены. Он, видно, и сам знал это, но не особенно горевал - стоял, крепко вцепившись в паркет кривыми ногами, крутил гигантские свои усы, исподлобья поглядывал по сторонам, и от него остро несло водкой и конским потом.
Партнер поднял над доскою руку и переставил вторую пешку. Андрей закрыл глаза. Этого он никак не ожидал. Как же это так - прямо сразу? Кто это? Красивое бледное лицо, вдохновенное и в то же время отталкивающее каким-то высокомерием, голубоватое пенсне, изящная вьющаяся бородка, черная копна волос над светлым лбом - Андрей никогда раньше не видел этого человека и не мог сказать, кто он, но был он, по-видимому, важной персоной, потому что властно и кратко разговаривал с кривоногим мужичком в бурке, а тот только шевелил усами, шевелил желваками на скулах и все отводил в сторону слегка раскосые глаза, словно огромная дикая кошка перед уверенным укротителем.
По Андрею не было дела до их отношений - решалась судьба Вана, судьба маленького, всю свою жизнь мучившегося Вана, совсем уже втянувшего голову в плечи, ужо готового к самому худшему и безнадежно покорного в своей готовности, и тут могло быть только одно из трех: либо Вана, либо Ван, либо все оставить так, как есть, подвесить жизни этих двоих в неопределенности - на высоком языке стратегии это называлось бы "непринятый ферзевый гамбит" - и такое продолжение было известно Андрею, и он знал, что оно рекомендуется в учебниках, знал, что это азбука, но он не мог вынести и мысли о том, что Ван еще в точение долгих часов игры будет висеть на волоске, покрываясь холодным потом предсмертного ужаса, а давление на него будет все наращиваться и наращиваться, пока, наконец, чудовищное напряжение в этом пункте не сделается совершенно невыносимым, гигантский кровавый нарыв прорвется, и от Вана не останется и следа.
Я этого не выдержу, подумал Андрей. И в конце концов, я совсем не знаю этого человека в пенсне, какое мне до него дело, почему это я должен жалеть его, если даже мой гениальный партнер думал всего несколько минут, прежде чем решился предложить эту жертвуЕ И Андрей снял с доски белую пешку и поставил на ее место свою, черную, и в то же мгновение увидел, как дикая кошка в бурке вдруг впервые в жизни взглянула укротителю прямо в глаза и оскалила в плотоядной ухмылке желтые прокуренные клыки. И сейчас же какой-то смуглый, оливково-смуглый, не по-русски, не по-европейски даже выглядящий человек скользнул между рядами к голубому пенсне, взмахнул огромной ржавой лопатой, и пенсне голубой молнией брызнуло в сторону, а человек с бледным лицом великого трибуна и несостоявшегося тирана слабо ахнул, ноги его подломились, и небольшое ладное тело покатилось по выщербленным древним ступеням, раскаленным от тропического солнца, пачкаясь в белой пыли и ярко-красной липкой кровиЕ Андрей перевел дыхание, проглотил мешающий комок в горле и снова посмотрел на доску.
А там уже две белые пешки стояли рядом, и центр был прочно захвачен стратегическим гением, и, кроме того, из глубины прямо в грудь Вану нацелился зияющий зрачок неминуемой гибели - тут нельзя было долго размышлять, тут дело было уже не только в Ване: одно-единственное промедление, и белый слон вырвется на оперативный простор - он давно уже мечтает вырваться на оперативный простор, этот высокий статный красавец, украшенный созвездиями орденов, значков, ромбов, нашивок, гордый красавец с ледяными глазами и пухлыми, как у юноши, губами, гордость молодой армии, гордость молодой страны, преуспевающий соперник таких же высокомерных, усыпанных орденами, значками, нашивками гордецов западной военной науки. Что ему Ван? Десятки таких Ванов он зарубил собственной рукой, тысячи таких Ванов, грязных, вшивых, голодных, слепо уверовавших в него, по одному его слову, яростно матерясь, в рост шли на танки и пулеметы, и те из них, которые чудом остались в живых, теперь уже холеные и отъевшиеся, готовы были идти и сейчас, готовы были повторить все сначалаЕ
Нет, этому человеку нельзя было отдавать ни Вана, ни центра. И Андрей быстро двинул вперед пешку, стоявшую на подхвате, не глядя, кто это, и думая только об одном: прикрыть, подпереть Вана, защитить его хотя бы со спины, показать великому танкисту, что Ван, конечно, в его власти, но дальше Вана ему не пройти. И великий танкист понял это, и заблестевшие было глаза его снова сонно прикрылись красивыми тяжелыми веками, но он забыл, видимо, как точно так же забыл и вдруг каким-то страшным внутренним озарением понял Андрей, что здесь все решают не они - не пешки и слоны, и даже не ладьи и не ферзи. И чуть только маленькая безволосая рука медленно поднялась над доской, как Андрей, уже понявший, что сейчас произойдет, сипло каркнул: "ПоправляюЕ" в соответствии с благородным кодексом игры и так поспешно, что даже пальцы свело судорогой, поменял местами Вана и того, кто его подпирал. Удача бледно улыбнулась ему: подпирал Вана, а теперь заменил Вана Валька Сойфертис, с которым Андрей шесть лет просидел на одной парте и который все равно уже умер в сорок девятом году во время операции по поводу язвы желудка.
Брови гениального партнера медленно приподнялись, коричневатые с крапинками глаза удивленно-насмешливо прищурились. Конечно, ему был смешон и непонятен такой бессмысленный как с тактической, так, тем более, и со стратегической точки зрения поступок. Продолжая движение маленькой слабой руки, он остановил ее над слоном, помедлил еще несколько секунд, размышляя, затем пальцы его уверенно сомкнулись на лакированной головке фигуры, слон устремился вперед, тихонько стукнул о черную пешку, сдвинул ее и утвердился на ее месте. Гениальный стратег еще медленно выносил битую пешку за пределы поля, а кучка людей в белых халатах, деловых и сосредоточенных, уже окружила хирургическую каталку, на которой лежал Валька Сойфертис, - в последний раз мелькнул перед глазами Андрея темный, изглоданный болезнью профиль, и каталка исчезла в дверях операционнойЕ
Андрей взглянул на великого танкиста и увидел в его серых прозрачных глазах тот же ужас и тягостное недоумение, которые ощущал и сам. Танкист, часто мигая, смотрел на гениального стратега и ничего не понимал. Он привык мыслить в категориях передвижений в пространстве огромных машинных и человеческих масс, он, в своей наивности и простодушии, привык считать, что все и навсегда решат его бронированные армады, уверенно прущие через чужие земли, и многомоторные, набитые бомбами и парашютистами, летающие крепости, плывущие в облаках над чужими землями, он сделал все возможное для того, чтобы эта ясная мечта могла быть реализована в любой необходимый моментЕ Конечно, он позволял себе иногда известные сомнения в том, что гениальный стратег так уж гениален и сумеет однозначно определить этот необходимый момент и необходимые направления бронированных ударов, и все же он ни в какую не понимал (и так и не успел понять), как можно было приносить в жертву именно его, такого талантливого, такого неутомимого и неповторимого, как можно было принести в жертву все то, что было создано такими трудами и усилиямиЕ
Андрей быстро снял его с доски, с глаз долой, и поставил на его место Вана. Люди в голубых фуражках протиснулись между рядами, грубо схватили великого танкиста за плечи и за руки, отобрали оружие, с хрустом ударили по красивому породистому лицу и поволокли в каменный мешок, а гениальный стратег откинулся на спинку стула, сыто зажмурился и, сложив руки на животе, покрутил большими пальцами. Он был доволен. Он отдал слона за пешку и был очень доволен. И тогда Андрей вдруг понял, что в его, стратега, глазах все это выглядит совсем иначе: он ловко и неожиданно убрал мешающего ему слона да еще получил пешку впридачу - вот как это выглядело на самом делеЕ
Великий стратег был более, чем стратегом. Стратег всегда крутится в рамках своей стратегии. Великий стратег отказался от всяких рамок. Стратегия была лишь ничтожным элементом его игры, она была для него так же случайна, как для Андрея - какой-нибудь случайный, по прихоти сделанный ход. Великий стратег стал великим именно потому, что понял (а может быть, знал от рождения): выигрывает вовсе не тот, кто умеет играть по всем правилам; выигрывает тот, кто умеет отказаться в нужный момент от всех правил, навязать игре свои правила, неизвестные противнику, а когда понадобится - отказаться и от них. Кто сказал, что свои фигуры менее опасны, чем фигуры противника? Вздор, свои фигуры гораздо белое опасны, чем фигуры противника. Кто сказал, что короля надо беречь и уводить из-под шаха? Вздор, нет таких королей, которых нельзя было бы при необходимости заменить каким-нибудь конем или даже пешкой. Кто сказал, что пешка, прорвавшаяся на последнюю горизонталь, обязательно становится фигурой? Ерунда, иногда бывает гораздо полезнее оставить ее пешкой - пусть постоит на краю пропасти в назидание другим пешкамЕ
Проклятая фуражка все съезжала и съезжала Андрею на глаза, и ему все труднее становилось следить за тем, что происходит вокруг. Он слышал, однако, что чинная тишина в зале перестала существовать, слышался звон посуды, гомон многих голосов, звуки настраиваемого оркестра. Потянуло кухонным чадом. Кто-то пискляво объявлял на весь дом: "Жогж! Я чегтовски пгоголодался! Вели скогее подать мне гюмку кюгасо и а-ня-няс!.."
- Прошу прощения, - произнес кто-то над самым ухом с казенной вежливостью, протискиваясь между Андреем и доской - мелькнули черные фалды, начищенные лаковые штиблеты, высоко вздетая белая рука с нагруженным подносом проплыла над головой. И еще какая-то белая незнакомая рука поставила у локтя Андрея бокал шампанского.
Гениальный стратег обстучал, наконец, и обмял свою папиросу до такой степени, что ее стало можно курить. И он закурил - синеватый дымок поплыл у него из волосатых ноздрей, путаясь в пышных редковатых усах.
А игра тем временем шла. Андрей судорожно защищался, отступал, маневрировал, и ему пока удавалось сделать так, что гибли только и без того уже мертвые. Вот унесли Дональда с простреленным сердцем и положили на столик рядом с бокалом его пистолет и посмертную записку: "Приходя - не радуйся, уходя - не грусти. Пистолет отдайте Воронину. Когда-нибудь пригодится"Е Вот уже брат с отцом снесли по обледенелой лестнице и сложили в штабель трупов во дворе тело бабушки, Евгении Романовны, зашитое в старые простыниЕ Вот и отца похоронили в братской могиле где-то на Пискаревке, и угрюмый водитель, пряча небритое лицо от режущего ветра, прошелся асфальтовым катком взад и вперед по окоченевшим трупам, утрамбовывая их, чтобы в одну могилу поместилось побольшеЕ А великий стратег щедро, весело и злорадно расправлялся со своими и чужими, и все его холеные люди в бородках и орденах стреляли себе в виски, выбрасывались из окон, умирали от чудовищных пыток, проходили, перешагивая друг через друга, в ферзи и оставались пешкамиЕ
И Андрей все мучительно пытался понять, что же это за игра, в которую он играет, какая цель ее, каковы правила, и зачем все это происходит, и до самых глубин души продирал его вопрос: как же это он попал в противники великого стратега, он, верный солдат его армии, готовый в любую минуту умереть за него, готовый убивать за него, не знающий никаких иных целей, кроме его целей, не верящий ни в какие средства, кроме указанных им средств, не отличающий замыслов великого стратега от замыслов Вселенной. Он жадно, не ощутивши никакого вкуса, вылакал шампанское, и тогда вдруг ослепительное озарение обрушилось на него. Ну конечно же, он никакой не противник великого стратега! Ну конечно же, вот в чем дело! Он его союзник, верный его помощник, вот оно - главное правило этой игры! Играют не соперники, играют именно партнеры, союзники, игра идет в одни-единственные ворота, никто не проигрывает, все только выигрываютЕ кроме тех, конечно, кто не доживет по победыЕ
Кто-то коснулся его ноги и проговорил под столом: "Будьте любезны, передвиньте ножкуЕ" Андрей посмотрел под ноги. Там темнела блестящая лужа, и около нее возился на карачках лысенький карлик с большой высохшей тряпкой, покрытой темными пятнами. Андрея замутило, и он снова стал смотреть на доску. Он уже пожертвовал всеми мертвыми, теперь у него оставались только живые. Великий стратег по ту сторону столика с любопытством следил за ним и даже, кажется, кивал одобрительно, обнажая в вежливой улыбке маленькие редкие зубы, и тут Андрей почувствовал, что он больше не может. Великая игра, благороднейшая из игр, игра во имя величайших целей, которые когда-либо ставило перед собою человечество, но играть в нее дальше Андрей не мог.
- ВыйтиЕ - сказал он хрипло. - На минутку.
Это получилось у него так тихо, что он сам едва расслышал себя, но все сразу посмотрели на него. Снова в зале наступила тишина, и козырек фуражки почему-то больше не мешал ему, и он мог теперь ясно, глаза в глаза, увидеть всех своих, всех, кто пока еще оставался в живых.
Мрачно глядел на него, потрескивая цигаркой, огромный дядя Юра в своей распахнутой настежь, выцветшей гимнастерочке; пьяно улыбалась Сельма, развалившаяся в кресле с ногами, задранными так, что видна была попка в кружевных розовых трусиках; серьезно и понимающе смотрел Кэнси, а рядом с ним - взлохмаченный, как всегда зверски побритый, с отсутствующим взглядом Володька Дмитриев; а на высоком старинном стуле, с которого только что поднялся и ушел в очередную свою и последнюю таинственную командировку Сева Барабанов, восседал теперь брезгливо сморщенный, со своим аристократическим горбатым носом Борька Чистяков, словно готовый спросить: "Ну, что ты орешь, как больной слон?" - все были здесь, все самые близкие, самые дорогие, и все смотрели на него, и все по-разному, и в то же время было в их взглядах и что-то общее, какое-то общее их к нему отношение: сочувствие? доверие? жалость? - нет, не это, и он так и не понял, что именно, потому что вдруг увидел среди хорошо знакомых и привычных лиц какого-то совсем незнакомого человека, какого-то азиата с желтоватым лицом и раскосыми глазами, нет, не Вана, какого-то изысканного, даже элегантного азиата, и еще ему показалось, что за спиной этого незнакомца прячется кто-то совсем маленький, грязный, оборванный, наверное, беспризорный ребенокЕ
И он встал, резко, со скрипом отодвинув от себя стул, и отвернулся от них всех, и, сделав какой-то неопределенный жест в сторону и адрес великого стратега, поспешно пошел вон из зала, протискиваясь между чьими-то плечами и животами, отстраняя кого-то с дороги, и, словно чтобы успокоить его, кто-то пробубнил неподалеку: "Ну что ж, это правилами допускается, пусть подумает, поразмыслитЕ Нужно только остановить часыЕ"
Совершенно обессиленный, мокрый от пота, он выбрался на лестничную площадку и сел прямо на ковер, недалеко от жарко полыхающего камина. Фуражка снова сползла ему на глаза, так что он даже и не пытался разглядеть, что это там за камин и что за люди сидят около камина, он только чувствовал своим мокрым и словно бы избитым телом мягкий сухой жар, и видел подсохшие, но все еще липкие пятна на своих ботинках, и слышал сквозь уютное потрескивание пылающих поленьев, как кто-то неторопливо, со вкусом, прислушиваясь к собственному бархатному голосу, рассказывает:
- ЕПредставляете себе - красавец, в плечах косая сажень, кавалер трех орденов Славы, а полный бант этих орденов, надо вам сказать, давали не всякому, таких было меньше даже, чем Героев Советского Союза. Ну, прекрасный товарищ, учился отлично и все такое. И была у него, надо вам сказать, одна странность. Бывало, придет он на вечеринку на хате у сынка какого-нибудь генерала или маршала, но чуть все разбредутся шерочка с машерочкой, он потихоньку в прихожую, фуражечку набекрень и - привет. Думали сначала, что есть у него какая-то постоянная любовь. Так нет - то и дело встречали его ребята в публичных местах - ну, в парке Горького, в клубах там разных - с какими-то отъявленными лахудрами, да все с разными! Я вот тоже однажды повстречал. Смотрю - ну и выбрал! - ни кожи, ни рожи, чулки вокруг тощих конечностей винтом, размалевана - сказать страшноЕ а тогда, между прочим, нынешней косметики ведь не было - чуть ли не ваксой сапожной девки брови подводилиЕ В общем, как говорится, явный мезальянс. А он - ничего. Ведет ее нежно под ручку и что-то ей там вкручивает, как полагается. А уж она-то - прямо тает, и гордится, и стыдится - полные штаны удовольствияЕ И вот однажды в холостой компании мы и пристали к нему: давай выкладывай, что у тебя за извращенные вкусы, как тебе с этими бЕми ходить не тошно, когда по тебе сохнут лучшие красавицыЕ А надо вам сказать, что был у нас в академии педагогический факультет, привилегированная такая штучка, туда только из самых высоких семей девиц набиралиЕ Ну, он сначала отшучивался, а потом сдался и рассказал нам такую удивительную вещь. Я, говорит, товарищи, знаю, что во мне, так сказать, все угодья: и красив, и ордена, и хвост колом. И сам, говорит, о себе это знаю, и записочек много на этот счет получал. Но был тут у меня, говорит, один случай. Увидел я вдруг несчастье женщин. Всю войну они никакого просвета не видели, жили впроголодь, вкалывали на самой мужской работе - бедные, некрасивые, понятия даже не имеющие, что это такое - быть красивой и желанной. И я, говорит, положил себе д
ать хоть немногим из них такое яркое впечатление, чтобы на всю жизнь им было о чем вспоминать. Я, говорит, знакомлюсь с такой вот вагоновожатой или с работницей с "Серпа и молота", или с несчастненькой учительницей, которой и без войны-то на особое счастье рассчитывать не приходилось, а теперь, когда столько мужиков перебили, и вообще ничего в волнах не видно. Провожу я с ними два-три вечера, говорит, а потом исчезаю, прощаюсь, конечно, вру, что еду в длительную командировку или еще что-нибудь такое правдоподобное, и остаются они с этим светлым воспоминаниемЕ Хоть какая-то, говорит, светлая искорка в их жизни. Но знаю, говорит, как это получается с точки зрения высокой морали, но есть у меня ощущение, что я таким образом хоть как-то частичку нашего общего мужского долга выполняюЕ Рассказал он нам все это, мы обалдели. Потом, конечно, спорить принялись, но впечатление это все на нас произвело необыкновенное. Вскоре он, впрочем, куда-то исчез. Тогда многие у нас так вот исчезали: приказ командования, а в армии не спрашивают, куда и зачемЕ Больше я его не виделЕ
И я, подумал Андрей. И я его больше не видел. Было два письма - одно маме, одно мне. И было извещение маме: "Ваш сын, Сергей Михайлович Воронин, погиб с честью при выполнении боевого задания командования". В Корее это было. Под розовым акварельным небом Кореи, где впервые великий стратег попробовал свои силы в схватке с американским империализмом. Он вел там свою великую игру, а Сережа там остался со своим полным набором орденов СлавыЕ
Не хочу, подумал Андрей. Не хочу я этой игры. Может быть, так все и должно быть, может, без этой игры и нельзя. Может быть. Даже наверняка. Но я не могуЕ Не умею. И учиться даже не хочуЕ Ну что же, подумал он с горечью. Значит, я просто плохой солдат. Вернее сказать, я просто солдат. Всего-навсего солдат. Тот самый, который размышлять не умеет и потому должен повиноваться слепо. И я никакой не партнер, не союзник великого стратега, а крошечный винтик в его колоссальной машине, и место мое не за столом в его непостижимой игре, а рядом с Ваном, с дядей Юрой, с СельмойЕ Я маленький звездный астроном средних способностей, и если бы мне удалось доказать, что существует какая-то связь между широкими парами и потоками Схилта, это было бы для меня уже очень и очень много. А что касается великих решений и великих свершенийЕ
И тут он вспомнил, что он уже не звездный астроном, что он - следователь прокуратуры, что ему удалось добиться немалого успеха: с помощью специально подготовленной агентуры, особой сыскной методикой засечь это таинственное Красное Здание и проникнуть в него, раскрыть его зловещие тайны, создать все предпосылки для успешного уничтожения этого злокачественного явления нашей жизниЕ
Приподнявшись на руках, он сполз ступенькой ниже. Если я сейчас вернусь к столу, из Здания мне уже не вырваться. Оно меня поглотит. Это же ясно: оно уже многих поглотило, на то есть свидетельские показания. Но дело не только в этом. Дело в том, что я должен вернуться в свой кабинет и распутать этот клубок. Вот мой долг. Вот что я сейчас обязан сделать. Все остальное - миражЕ
Он сполз еще на две ступеньки. Надо освободиться от миража и вернуться к делу. Здесь все не случайно. Здесь все отлично продумано. Это чудовищный иллюзион, сооруженный провокаторами, которые стремятся разрушить веру в конечную победу, растлить понятия морали и долга. И не случайно, что по одну сторону Здания этот грязный кинотеатрик под названием "Новый иллюзион". Новый! В порнографии ничего нового нет, а он - новый! Все понятно! А по другую сторону что? СинагогаЕ
Он быстро-быстро пополз по ступенькам вниз и добрался до двери, на которой было написано "Выход". Уже взявшись за дверную ручку, уже навалившись, уже преодолевая сопротивление скрипящей пружины, он вдруг понял, что общего было в выражении глаз, устремленных на него там, наверху. Упрек. Они знали, что он не вернется. Он сам еще об этом и не догадывался, а они уже знали точноЕ
Он вывалился на улицу, жадно хватил огромный глоток сырого туманного воздуха и с замирающим от счастья сердцем увидел, что здесь все по-прежнему: туманная мгла направо вдоль Главной улицы, туманная мгла налево вдоль Главной улицы, а напротив, на той стороне, рукой подать - мотоцикл с коляской и совсем заснувший полицейский водитель, погрузившийся в воротник с головой. "Дрыхнет жиряга, - с умилением подумал Андрей. - Умаялся". И тут голос внутри него вдруг громко произнес: "Время!", и Андрей застонал, заплакал от отчаяния, только сейчас вспомнив главное, самое страшное правило игры. Правило, придуманное специально против таких вот интеллигентных хлюпиков и чистоплюев: тот, кто прервал партию, тот сдался; тот, кто сдался, теряет все свои фигуры.
С воплем "Не надо!" Андрей повернулся к медной ручке. Но было уже поздно. Дом уходил. Он медленно пятился задом в непроглядную тьму мрачных задворок синагоги и "Нового иллюзиона". Он уползал с явственным шорохом, скрежетом, скрипом, дребезжа стеклами, покряхтывая балками перекрытий. С крыши сорвалась черепица и разбилась о каменную ступеньку.
Андрей изо всех сил давил на медную ручку, но она словно срослась с деревом двери, а дом двигался все быстрее и быстрее, и Андрей уже бежал, почти волочился за ним, как за отходящим поездом, он рвал и дергал ручку и вдруг споткнулся обо что-то, упал, скрюченные пальцы его сорвались с гладких медных завитков, он ударился обо что-то головой, очень больно, искры посыпались из глаз, и хрустнуло что-то в черепе, но он еще видел, как дом, пятясь, на ходу гася свои окна, свернул за желтую стену синагоги, исчез, снова появился, словно выглянул двумя своими последними горящими окнами, а потом и эти окна погасли, и наступила тьма.

3

Он сидел на скамейке перед дурацкой цементной чашей фонтана и прижимал влажный, уже степлившийся платок к здоровенной, страшной на ощупь, гуле над правым глазом. Света белого он не видел, голову ломило так, что он опасался, не лопнул ли череп, саднили разбитые колени, ушибленный локоть онемел, но, по некоторым признакам, обещал в ближайшем будущем еще заявить о себе. Впрочем, все это, может быть, было даже и к лучшему. Все это придавало происходящему отчетливо выраженную грубую реальность. Не было никакого Здания, не было Стратега и темной липкой лужи под столом, не было шахмат, не было никакого предательства, а просто брел человек в темноте, зазевался да и загремел через низенький цементный барьер прямо в идиотскую чашу, треснувшись дурацкой своей башкой и всем прочим о сырое цементное дноЕ
То есть Андрей, конечно, прекрасно понимал, что на самом деле все было совсем не так просто, но приятно было думать, что, может быть, все-таки именно брел, именно зацепился и треснулся - тогда все получалось даже забавно и во всяком случае удобно. Что же мне теперь делать, думал он туманно. Ну, нашел я это Здание, ну, побывал, увидел своими глазамиЕ А дальше? Не забивайте мне голову, больную мою голову теперь не забивайте всеми этими разглагольствованиями о слухах, мифах и прочей пропаганде. Это раз. Не забивайтеЕ Впрочем, виноват - кажется, это я сам всем забивал голову. Надо немедленно выпустить этогоЕ как егоЕ с флейтой. Интересно, эта его Элла - тоже там играла в шахматы?.. Сволочь, как голова болитЕ
Платок совсем степлился. Андрей, кряхтя, поднялся, подковылял к фонтану и, перегнувшись через край, подержал влажную тряпку в ледяной струйке. В гулю кто-то горячо и яростно толкался изнутри. Вот тебе и миф. Он же миражЕ Он отжал платок, снова приложил его к больному месту и посмотрел через улицу. Толстяк по-прежнему спал. Зараза жирная, подумал Андрей с озлоблением. Службу он несет. Я тебя зачем с собой брал? Дрыхнуть я тебя сюда брал? Меня тут сто раз могли кокнутьЕ Конечно, а эта скотина, выспавшись, заявилась бы завтра утром в прокуратуру и доложила бы как ни в чем не бывало: господин, мол, следователь как зашли ночью в Красное Здание, так больше наружу и не вышлиЕ Некоторое время Андрей представлял себе, как славно было бы набрать сейчас ведро ледяной воды, подобраться бы к толстому гаду и вылить ему все за шиворот. То-то бы взвился. Это как на сборах ребята развлекались: задрыхнет кто-нибудь, а ему за шнурок привяжут к причинному месту ботинок, а потом этот огромный грязный говнодав поставят на морду. Тот спросонья озвереет и этот ботинок запускает в пространство с бешеной силойЕ Очень было смешно.
Андрей вернулся к скамейке и обнаружил, что у него появился сосед. Какой-то маленький тощенький человечек, весь в черном, даже рубашка черная, сидел, положивши ногу на ногу, держа на колоне старомодную шляпу-котелок. Наверное, сторож при синагоге. Андрей тяжело опустился рядом с ним, осторожно прощупывая сквозь влажный платок границы гули.
- Ну, хорошо, - сказал человечек ясным старческим голосом. - А что будет дальше?
- Ничего особенного, - сказал Андрей. - Всех выловим. Я этого дела так не оставлю.
- А дальше? - настаивал старик.
- Не знаю, - сказал Андрей, подумав. - Может быть, еще какая-нибудь гадость появится. Эксперимент есть Эксперимент. Это - надолго.
- Это навечно, - заметил старик. - В согласии с любой религией это - навечно.
- Религия здесь ни при чем, - возразил Андрей.
- Вы и сейчас так думаете? - удивился старик.
- Конечно. И всегда так думал.
- Хорошо, не будем пока об этом. Эксперимент есть Эксперимент, веревка - вервие простоеЕ здесь многие так себя утешают. Почти все. Этого, между прочим, ни одна религия не предусмотрела. Но я-то о другом. Зачем даже здесь нам оставлена свобода воли? Казалось бы, в царстве абсолютного зла, в царстве, на вратах которого начертано: "Оставь надеждуЕ"
Андрей подождал продолжения, не дождался и сказал:
- Вы все это себе как-то странно представляете. Это не есть царство абсолютного зла. Это скорее хаос, который мы призваны упорядочить. А как мы сможем его упорядочить, если не будем обладать свободой воли?
- Интересная мысль, - произнес старик задумчиво. - Мне это никогда не приходило в голову. Значит, вы полагаете, что нам дан еще один шанс? Что-то вроде штрафного батальона - смыть кровью свои прегрешения на переднем крае извечной борьбы добра со зломЕ
- Да при чем здесь - "со злом"? - сказал Андрей, понемногу раздражаясь. - Зло - это нечто целенаправленноеЕ
- Вы - манихеец! - прервал его старик.
- Я - комсомолец! - возразил Андрей, раздражаясь еще больше и чувствуя необыкновенный прилив веры и убежденности. - Зло - это всегда явление классовое. Не бывает зла вообще. А здесь все перепутано, потому что - Эксперимент. Нам дан хаос. И либо мы не справимся, вернемся к тому, что было там - к классовому расслоению и прочей дряни, - либо мы оседлаем хаос и претворим его в новые, прекрасные формы человеческих отношений, именуемые коммунизмомЕ
Некоторое время старик ошарашенно молчал.
- Надо же, - произнес он наконец с огромным удивлением. - Кто бы мог подумать, кто бы мог предположитьЕ Коммунистическая пропаганда - здесь! Это даже не схизма, этоЕ - Он помолчал. - Впрочем, ведь идеи коммунизма сродни идеям раннего христианстваЕ
- Это ложь! - возразил Андрей сердито. - Поповская выдумка. Раннее христианство - это идеология смирения, идеология рабов. А мы - бунтари! Мы камня на камне здесь не оставим, а потом вернемся туда, обратно, к себе, и все перестроим так, как перестроили здесь!
- Вы - Люцифер, - проговорил старик с благоговейным ужасом. - Гордый дух! Неужели вы не смирились?
Андрей аккуратно перевернул платок холодной стороной и подозрительно посмотрел на старичка.
- Люцифер?.. Так. А кто вы, собственно, такой?
- Я - тля, - кратко ответствовал старик.
- ГмЕ - спорить было трудно.
- Я - никто, - уточнил старик. - Я был никто там, и здесь я тоже никто. - Он помолчал. - Вы вселили в меня надежду, - объявил он вдруг. - Да, да, да! Вы не представляете себе, как странно, как странноЕ как радостно было слушать вас! Действительно, раз свобода воли нам оставлена, то почему должно быть обязательно смирение, терпеливые муки?.. Нет, эту встречу я считаю самым значительным эпизодом во все время моего пребывания здесьЕ
Андрей с неприязненной внимательностью оглядывал его. Издевается, старый хренЕ Нет, не похожеЕ Сторож синагоги?.. Синагога!
- Прошу прощенья, - вкрадчиво осведомился он. - Вы давно здесь сидите? Я имею в виду - на этой скамеечке?
- Нет, не очень. Сначала я сидел на табуретке вон в той подворотне, там есть табуреткаЕ А когда дом удалился, я перешел на скамеечку.
- Ага, - сказал Андрей. - Значит, вы видели дом?
- Конечно! - с достоинством ответил старик. - Его трудно не видеть. Я сидел, слушал музыку и плакал.
- ПлакалЕ - повторил Андрей, мучительно пытаясь сообразить, что к чему. - Скажите, вы еврей?
Старик вздрогнул.
- Господи, нет! Что за вопрос? Я католик, верный и - увы! - недостойный сын римско-католической церквиЕ Разумеется, я ничего не имею против иудаизма, ноЕ А почему вы об этом спросили?
- Так, - сказал Андрей уклончиво. - К синагоге, значит, вы не имеете никакого отношения?
- Пожалуй, нет, - сказал старик. - Если не считать того, что я часто сижу в этом скверике, и иногда сюда приходит сторожЕ - Он стесненно захихикал. - Мы с ним ведем религиозные диспутыЕ
- А Красное Здание? - спросил Андрей, закрывая глаза от боли в черепе.
- Дом? Ну, когда приходит дом, мы, естественно, здесь сидеть не можем. Тогда нам приходится подождать, пока он уйдет.
- Значит, вы видите его не в первый раз?
- Разумеется, нет. Редкую ночь он не приходитЕ Правда, сегодня он был здесь дольше, чем обычноЕ
- Погодите, - сказал Андрей. - А вы знаете, что это за дом?
- Его трудно не узнать, - тихо сказал старик. - Раньше, в той жизни, я не раз видел его изображения и описания. Он подробно описан в откровениях святого Антония. Правда, этот текст не канонизирован, но сейчасЕ Нам, католикамЕ Словом, я читал это. "И еще являлся мне дом, живой и движущийся, и совершал непристойные движения, а внутри через окна я видел в нем людей, которые ходили по комнатам его, спали и принимали пищуЕ" Я не ручаюсь за точность цитирования, но это очень близко к текстуЕ И, разумеется, Иероним БосхЕ Я бы назвал его святым Иеронимом Босхом, я многим обязан ему, он подготовил меня к этомуЕ - Он широко повел рукой вокруг себя. - Его замечательные картиныЕ Господь, несомненно, допустил его сюда. Как и ДантеЕ Между прочим, существует рукопись, которую приписывают Данте, в ней тоже упоминается этот дом. Как это тамЕ - Старик закрыл глаза и поднял растопыренную пятерню ко лбу. - Э-э-эЕ "И спутник мой, простерши руку, сухую и костлявуюЕ" М-м-мЕ НетЕ "Кровавых тел нагих сплетенье в покоях сумрачныхЕ" М-м-мЕ
- Погодите, - сказал Андрей, облизывая сухие губы. - Что вы мне несете? При чем здесь святой Антоний и Данте? Вы к чему, собственно, клоните?
Старик удивился.
- Я ни к чему не клоню, - сказал он. - Вы ведь спросили меня про дом, и яЕ Я, конечно, должен благодарить Бога за то, что он в предвечной мудрости и бесконечной доброте своей еще в прежнем существовании моем просветил меня и дал мне подготовиться. Я очень и очень многое узнаю здесь, и у меня сжимается сердце, когда я думаю о других, кто прибыл сюда и не понимает, не в силах понять, где они оказались. Мучительное непонимание сущего и, вдобавок, мучительные воспоминания о грехах своих. Возможно, это тоже великая мудрость Творца: вечное сознание грехов своих без осознания возмездия за нихЕ Вот, например, вы, молодой человек, - за что он низвергнул вас в эту пучину?
- Не понимаю, о чем вы говорите, - пробормотал Андрей. "Религиозных фанатиков нам здесь еще только и не хватало", - подумал он.
- Да вы не стесняйтесь, - сказал старик ободряюще. - Здесь скрывать это не имеет смысла, ибо суд уже состоялсяЕ Я, например, грешен перед народом своим - я был предателем, доносчиком, я видел, как мучили и убивали людей, которых я выдавал слугам сатаны. Меня повесили в тысяча девятьсот сорок четвертом. - Старик помолчал. - А вы когда умерли?
- Я не умиралЕ - произнес Андрей, холодея.
Старик покивал с улыбкой.
- Да, многие так думают, - сказал он. - Но это неправда. История знает случаи, когда людей брали живыми на небо, но никто никогда не слыхал, чтобы их - в наказание! - живыми ссылали в преисподнюю.
Андрей слушал, обалдело воззрившись на него.
- Вы просто забыли, - продолжал старик. - Была война, бомбы падали на улицах, вы бежали в бомбоубежище, и вдруг - удар, боль, и все исчезло. А потом - видение ангела, говорящего ласково и иносказательно, и вы - здесьЕ - Он снова понимающе покивал, выпятив губу. - Да-да, несомненно, именно так вот и возникает ощущение свободы воли. Теперь я понимаю: это инерция. Просто инерция, молодой человек. Вы говорили так убежденно, что несколько даже поколебали меняЕ Организация хаоса, новый мирЕ Нет-нет, это просто инерция. Это должно со временем пройти. Не забудьте, преисподняя вечна, возврата нет, а вы ведь еще только в первом кругеЕ
- ВыЕ серьезно? - голос Андрея дал маленького петуха.
- Вы же все это знаете сами, - ласково сказал старик. - Вы отлично все это знаете! Просто вы - атеист, молодой человек, и не хотите себе признаться, что ошибались всю свою - пусть даже недолгую - жизнь. Вас учили ваши бестолковые и невежественные учителя, что впереди - ничто, пустота, гниение; что ни благодарности, ни возмездия за содеянное ждать не приходится. И вы принимали эти жалкие идеи, потому что они казались вам такими простыми, такими очевидными, а главным образом потому, что вы были совсем молоды, обладали прекрасным здоровьем тела и смерть была для вас далекой абстракцией. Сотворивши зло, вы всегда надеялись уйти от наказания, потому что наказать вас могли только такие же люди, как вы. А если вам случалось сотворить добро, вы требовали от таких же, как вы, немедленной награды. Вы были смешны. Сейчас вы, конечно, понимаете это - я вижу это по вашему лицуЕ - Он вдруг засмеялся. - У нас в подполье был один инженер, материалист, мы часто спорили с ним о загробной жизни. Господи, как он издевался надо мною! "Папаша, - говорил он. - В раю мы с вами закончим этот бессмысленный спорЕ" И вы знаете, я все ищу его здесь, ищу и никак не могу найти. Может быть, в его шутке была правда, может быть, он и в самом деле пошел в рай - как мученик. Смерть его воистину была мучительнаЕ А я - здесь.
- Ночные диспуты о жизни и смерти? - проквакал вдруг над ухом знакомый голос, и скамейка затряслась. Изя Кацман, по обыкновению растерзанный и взлохмаченный, с размаху плюхнулся по другую сторону от Андрея и, придерживая левой рукой огромную светлую папку, сейчас же принялся правой терзать свою бородавку. Как и всегда, он был в состоянии какого-то восторженного возбуждения.
Андрей сказал, стараясь, чтобы получилось по возможности небрежно:
- Вот этот пожилой господин полагает, что все мы находимся в аду.
- Пожилой господин абсолютно прав, - немедленно возразил Изя и захихикал. - Во всяком случае, если это и не ад, то нечто совершенно неотличимое по своим проявлениям. Однако согласитесь, пан Ступальский, вы ведь так и не нашли в моей прижизненной карьере ни одного проступка, за который стоило меня сюда отправить! Я даже не прелюбодействовал - до такой степени я был глуп.
- Пан Кацман, - заявил старик, - я вполне допускаю, что вы и сами не знаете ничего об этом своем роковом проступке!
- Возможно, возможно, - легко согласился Изя. - Судя по твоему виду, - обратился он к Андрею, - ты побывал в Красном Здании. Ну, и как тебе там?
Вот тут Андрей окончательно пришел в себя. Словно лопнула и растаяла эта липкая полупрозрачная пленка кошмара, утихла боль в голове, теперь он резко и ясно различал все вокруг себя, и Главная улица перестала быть мглистой и туманной, и полицейский с мотоциклом вовсе, оказывается, не спал, а прохаживался по тротуару, светя красным огоньком сигареты и поглядывая в сторону скамейки. "Господи, - подумал Андрей почти с ужасом. - Что я здесь делаю? Я ведь следователь, время ведь уходит, а я занимаюсь здесь болтовней с этим психом, а ведь здесь КацманЕ Кацман? Он-то как здесь оказался?"
- Откуда ты знаешь, где я был? - спросил он отрывисто.
- Нетрудно догадаться, - сказал Изя, хихикая. - Ты бы посмотрел на себя в зеркалоЕ
- Я тебя серьезно спрашиваю! - сказал Андрей, повышая голос.
Старик вдруг поднялся.
- Спокойной ночи, панове, - произнес он, плавно подвигав котелком над головой. - Добрых сновидений.
Андрей не обратил на него внимания. Он смотрел на Изю. А Изя, щипля бородавку и слегка подпрыгивая на месте, смотрел вслед удаляющемуся старичку, осклабясь до ушей и уже заранее давясь и кряхтя.
- Ну? - сказал Андрей.
- Какая фигура! - с восхищением прошипел Изя. - Ах, какая фигура! Ты дурак, Воронин, ты как всегда ни черта не знаешь! Ты знаешь, кто это такой? Это же знаменитый пан Ступальский, Иуда-Ступальский! Он выдал гестапо в Лодзи двести сорок восемь человек, дважды его уличали, дважды он как-то выкручивался и подставлял вместо себя кого-нибудь другого. Уже после освобождения его окончательно прищучили, судили судом скорым и правым, но он и тут вывернулся! Господа Наставники сочли полезным вынуть его из петли и переправить сюда. Для букета. Здесь он живет в сумасшедшем доме, изображает психа, а сам продолжает активно работать по своей любимой специальностиЕ Ты думаешь, он случайно оказался здесь, на скамеечке, как раз рядом с тобой? Знаешь, на кого он теперь работает?
- Заткнись! - сказал Андрей, усилием воли раздавив в себе привычное любопытство и интерес, которые одолевали его во время Изиных рассказов. - Меня все это не интересует. Как ты здесь оказался? Откуда, черт возьми, ты знаешь, что я был в Здании?
- А я и сам там был, - спокойно сказал Изя.
- Так, - сказал Андрей. - И что же там происходило?
- Ну, это тебе видней, что там происходило. Откуда мне знать, что там происходило с твоей точки зрения?
- А что там происходило с твоей точки?
- А вот это уж тебя совершенно не касается, - сказал Изя, поправляя на коленях свою объемистую папку.
- Папку ты взял там? - спросил Андрей, протягивая руку.
- Нет, - сказал Изя. - Не там.
- Что в ней?
- Послушай, - сказал Изя. - Какое тебе дело? Что ты ко мне привязался?
Он еще не понимал, что происходит. Впрочем, Андрей и сам еще не вполне понимал, что происходит, и лихорадочно раздумывал, как действовать дальше.
- А знаешь, что в этой папке? - сказал Изя. - Я раскопал старую мэрию, это километрах в пятнадцати отсюда. Копался там весь день, солнце погасло, темнотища, как у негра в заднице, никакого освещения там, сам понимаешь, уже лет двадцать нетуЕ Плутал я там, плутал, еле выбрался на Главную - кругом развалины, дикие голоса какие-то орутЕ
- Так, - сказал Андрей. - Ты что, не знаешь, что в старых развалинах рыться запрещено?
Азартное выражение исчезло из глаз Изи. Он внимательно посмотрел на Андрея. Кажется, он начинал понимать.
- Ты что, - продолжал Андрей, - инфекцию в Город затащить хочешь?
- Что-то мне твой тон не нравится, - сказал Изя, криво улыбаясь. - Как-то ты не так со мной разговариваешь.
- А ты мне весь не нравишься! - сказал Андрей. - Ты зачем мне голову забивал, будто Красное Здание - это миф? Ты же знал, что это не миф. Ты же мне врал. Зачем?
- Это что - допрос? - спросил Изя.
- А ты как думаешь? - сказал Андрей.
- Я думаю, что ты себе голову сильно зашиб. Я думаю, тебе надо умыться холодненькой водичкой и вообще прийти в себя.
- Дай сюда папку, - сказал Андрей.
- А пошел ты наЕ! - сказал Изя, вставая. Он сильно побледнел.
Андрей тоже встал.
- Поедешь со мной, - сказал он.
- И не подумаю, - сказал Изя отрывисто. - Предъяви ордер на арест.
Тогда Андрей, леденея от ненависти, не спуская с Изи глаз, медленно расстегнул кобуру и вытащил пистолет.
- Идите вперед, - приказал он.
- ИдиотЕ - пробормотал Изя. - Совершенно свихнулсяЕ
- Молчать! - гаркнул Андрей. - Вперед!
Он ткнул Изю стволом в бок, и Изя послушно заковылял через улицу. Видимо, у него были стерты ноги, он сильно хромал.
- От стыда же подохнешь, - сказал он через плечо. - Проспишься - от стыда сгоришьЕ
- Не разговаривать!
Они подошли к мотоциклу, полицейский ловко откинул полог в коляске, и Андрей показал туда стволом пистолета.
- Садитесь.
Изя молча и очень неуклюже уселся. Полицейский быстро вскочил в седло. Андрей сел позади него, сунув пистолет в кобуру. Двигатель взревел, застрелял, мотоцикл развернулся и, подскакивая на выбоинах, помчался обратно к прокуратуре, распугивая психов, утомленно и бессмысленно бродивших по сырой от выпавшей росы улице.
Андрей старался не смотреть на Изю, скорчившегося в коляске. Первый запал прошел, и он испытывал теперь что-то вроде неловкости - как-то все произошло слишком уж быстро, слишком торопливо, впопыхах, как в том анекдоте про медведя, который катал зайца в люльке без дна. Ладно, разберемсяЕ
В предбаннике прокуратуры Андрей, не глядя на Изю, приказал полицейскому зарегистрировать задержанного и доставить его наверх к дежурному, а сам, шагая через три ступеньки, поднялся к себе в кабинет.
Было около четырех часов - самое горячее время. В коридорах стояли у стен или сидели на длинных, отполированных задами скамьях подследственные и свидетели, вид у всех у них был одинаково безнадежный и сонный, все почти судорожно зевали и таращились осоловело. Дежурные время от времени вопили от своих столиков на весь дом: "Не разговаривать! Не переговариваться!" Из-за обитых дерматином дверей следственных камер доносился стук пишущих машинок, бубнящие голоса, слезливые вопли. Было душно, нечисто, сумрачно. Андрея замутило - захотелось вдруг заскочить в буфет и выпить чего-нибудь бодрящего: чашку крепкого кофе или хотя бы просто рюмку водки. И тут он увидел Вана.
Ван сидел на корточках, прислонившись к стене спиной, в позе бесконечно терпеливого ожидания. На нем была своеобычная ватная стеганка, голова втянута в плечи, так что ворот стеганки оттопыривал уши, круглое безволосое лицо спокойно. Он дремал.
- Ты что тут делаешь? - спросил Андрей удивленно.
Ван открыл глаза, легко поднялся и сказал, улыбнувшись:
- Арестован. Жду вызова.
- Как арестован? За что?
- Саботаж, - сказал Ван тихонько.
Здоровенный детина в испачканном плаще, дремавший рядом, тоже открыл глаза, верное - один глаз, потому что другой заплыл у него фиолетовым фингалом.
- Какой саботаж?! - поразился Андрей.
- Уклонение от права на трудЕ
- Статья сто двенадцать, параграф шесть, - деловито пояснил детина с фингалом. - Шесть месяцев болотной терапии - и все дела.
- Помолчите, - сказал ему Андрей.
Детина посветил на него своим фингалом, ухмыльнулся (Андрей тотчас вспомнил и ясно ощутил собственную гулю на лбу) и прохрипел миролюбиво:
- Можно и помолчать. Почему не помолчать, когда все ясно без слов?
- Но разговаривать! - грозно заорал издали дежурный. - Кто там к стене прислоняется? А ну, отслонись!
- Подожди, - сказал Андрей Вану. - Тебя куда вызвали? Сюда? - он указал на дверь двадцать второй камеры, пытаясь припомнить, чей это кабинет.
- Точно, - прохрипел детина с готовностью. - В двадцать вторую нас. Полтора часа уже стенку подпираем.
- Подожди, - снова сказал Андрей Вану и толкнул дверь.
За столом восседал Генрих Румер, младший следователь и личный телохранитель Фридриха Гейгера, бывший боксер среднего веса и мюнхенский букмекер. Андрей спросил: "Можно к тебе?", но Румер не отозвался. Он был очень занят. Он что-то рисовал на большом листе ватмана, склоняя то к одному плечу, то к другому свою звероподобную физиономию с расплющенным носом, он пыхтел и даже постанывал от напряжения. Андрей прикрыл за собою дверь и подошел к столу вплотную. Румер перерисовывал порнографическую открытку. Ватман и открытка были расчерчены на клеточки. Работа была в самом начале, на ватман пока наносились лишь общие контуры. Труд предстоял титанический.
- Чем это ты занимаешься на службе, скотина? - укоризненно спросил Андрей.
Румер заметно вздрогнул и поднял глаза.
- А, это тыЕ - проговорил он с видимым облегчением. - Чего тебе?
- Это ты так работаешь? - горестно сказал Андрей. - Тебя там люди ждут, а тыЕ
- Кто ждет? - встрепенулся Румер. - Где?
- Подследственные твои ждут! - сказал Андрей.
- А-аЕ Ну и что?
- Ничего, - сказал Андрей со злостью. Наверное, надо было как-то пристыдить этого типа, напомнить зверюге, что ведь Фриц за него ручался, честным своим именем ручался за кретина ленивого, за обормота, но Андрей почувствовал, что сейчас это выше его сил.
- Кто это тебе в лоб засветил? - с профессиональным интересом спросил Румер, разглядывая Андрееву гулю. - Красиво кто-то засветилЕ
- Неважно, - сказал Андрей нетерпеливо. - Я к тебе вот за чем: дело Ван Лихуна у тебя?
- Ван Лихуна? - Румер перестал разглядывать гулю и задумчиво запустил палец в правую ноздрю. - А что такое? - осторожно спросил он.
- У тебя или нет?
- А ты почему спрашиваешь?
- Потому что он сидит там перед твоей дверью и ждет, пока ты здесь свинством занимаешься!
- Почему это - свинством? - обиделся Румер. - Ты посмотри, титьки какие! М-ммух! А?
Андрей брезгливо отстранил фотографию.
- Давай сюда дело, - потребовал он.
- Какое дело?
- Дело Ван Лихуна давай сюда!
- Да нет у меня такого дела! - сердито сказал Румер. Он выдвинул средний ящик стола и заглянул в него. Андрей тоже заглянул в ящик. В ящике действительно было пусто.
- Где вообще все твои дела? - спросил Андрей, сдерживаясь.
- Тебе-то что? - сказал Румер агрессивно. - Ты мне не начальник.
Андрей решительно сорвал телефонную трубку. В поросячьих глазках Румера мелькнула тревога.
- Постой, - сказал он, торопливо прикрывая телефонный аппарат огромной лапищей. - Ты это куда? Зачем?..
- Вот я сейчас позвоню Гейгеру, - сказал Андрей зло. - Даст он тебе по мозгам, идиотуЕ
- Подожди, - бормотал Румер, пытаясь отобрать у него телефонную трубку. - Что ты, в самом делеЕ Зачем звонить Гейгеру? Что мы - вдвоем с тобой это дело не уладим? Ты, главное, объясни толком, чего тебе надо?
- Я хочу взять себе дело Ван Лихуна.
- Это китайца, что ли? Дворника?
- Да!
- Ну, так бы и сказал с самого начала! Нет на него никакого дела. Только что доставили. Я с него первичный допрос снимать буду.
- За что его задержали?
- Профессию не хочет менять, - сказал Румер, деликатно таща к себе телефонную трубку вместе с Андреем. - Саботаж. Третий срок дворником сидит. Статью сто двенадцать знаешь?..
- Знаю, - сказал Андрей. - Но это случай особый. Вечно они что-нибудь напутают. Где сопроводиловка?
Шумно сопя, Румер отобрал, наконец, у него трубку, положил ее на место, снова полез в стол - в правый ящик, - покопался там, заслонив содержимое гигантскими плечами, вытянул бумажку и, обильно потея, протянул ее Андрею. Андрей пробежал бумагу глазами.
- Тут не сказано, что он направляется именно к тебе, - объявил он.
- Ну и что?
- А то, что я его забираю к себе, - сказал Андрей и сунул бумажку в карман.
Румер забеспокоился.
- Так он же на меня записан! У дежурного.
- Так вот позвони дежурному и скажи, что Ван Лихуна взял себе Воронин. Пусть перепишет.
- Это уж ты сам ему позвони, - сказал Румер важно. - Чего это я ему буду звонить? Ты забираешь, ты и звони. А мне расписку давай, что забрал.
Через пять минут все формальности были закончены. Румер спрятал расписку в ящик, посмотрел на Андрея, посмотрел на фотографию.
- Титьки какие! - сказал он. - Вымя!
- Плохо ты кончишь, Румер, - пообещал ему Андрей, выходя.
В коридоре он молча взял Вана под локоть и повлек за собой. Ван шел покорно, ни о чем не спрашивая, и Андрею пришло в голову, что вот так же безмолвно и безропотно он бы шел и на расстрел, и на пытку, и на любое унижение. Андрей не понимал этого. Было в этом смирении что-то животное, недочеловеческое, но в то же время возвышенное, вызывающее необъяснимое почтение, потому что за смирением этим угадывалось сверхъестественное понимание какой-то очень глубокой, скрытой и вечной сущности происходящего, понимание извечной бесполезности, а значит, и недостойности противодействия. Запад есть Запад, Восток есть Восток. Строчка лживая, несправедливая, унизительная, но в данном случае она почему-то казалась уместной.
У себя в кабинете Андрей усадил Вана на стул - не на табурет для подследственных, а на стул секретаря сбоку от стола, - уселся сам и сказал:
- Ну, что там у тебя с ними произошло? Рассказывай.
И Ван сейчас же принялся рассказывать своим размеренным и повествовательным голосом:
- Неделю назад ко мне в дворницкую явился районный уполномоченный по трудоустройству и напомнил мне, что я грубо нарушаю закон о праве на разнообразный труд. Он был прав, я действительно грубо нарушал этот закон. Три раза мне приходили повестки с биржи, и три раза я выбрасывал их в мусор. Уполномоченный объявил мне, что дальнейшее манкирование грозит большими для меня неприятностями. Тогда я подумал: ведь бывают же случаи, когда машина оставляет человека на прежней работе. В тот же день я отправился на биржу и вложил свою трудовую книжку в распределительную машину. Мне не повезло. Я получил назначение директором обувного комбината. Но я заранее решил, что на новую службу не пойду, и остался дворником. Сегодня вечером за мной пришли двое полицейских и привели сюда. Вот как все было.
- Поня-атно, - протянул Андрей. Ничего ему было не понятно. - Слушай, хочешь чаю? Здесь можно попросить чаю с бутербродами. Бесплатно.
- Это будет большое беспокойство, - возразил Ван. - Не стоит.
- Какое там беспокойство!.. - сердите сказал Андрей и заказал по телефону два стакана чая и бутерброды. Потом он положил трубку, посмотрел на Вана и осторожно спросил: - Я все-таки не совсем понимаю, Ван, почему ты не захотел стать директором комбината? Это уважаемая должность, ты бы получил новую профессию, принес бы много пользы, ты ведь очень исполнительный и трудолюбивый человекЕ А я знаю этот комбинат - вечно там воровство, целыми ящиками обувь выносятЕ При тебе этого бы не было. И потом, там гораздо выше зарплата, а у тебя все-таки жена, ребенокЕ В чем дело?
- Да, я думаю, тебе это трудно понять, - сказал Ван задумчиво.
- А чего тут понимать? - сказал Андрей нетерпеливо. - Ясно же, что лучше быть директором комбината, чем всю жизнь разгребать мусорЕ Или, тем более, вкалывать шесть месяцев на болотахЕ
Ван покачал круглой головой.
- Нет, не лучше, - сказал он. - Лучше всего быть там, откуда некуда падать. Ты этого не поймешь, Андрей.
- Почему же обязательно падать? - спросил Андрей, растерявшись.
- Не знаю - почему. Но это обязательно. Или приходится прилагать такие усилия удержаться, что лучше уж сразу упасть. Я знаю, я все это прошел.
Полицейский с заспанным лицом принес чаю, откозырял, качнувшись, и боком выдвинулся в коридор. Андрей поставил перед Ваном стакан в потемневшем подстаканнике, придвинул тарелку с бутербродами. Ван поблагодарил, отхлебнул из стакана и взял самый маленький бутерброд.
- Ты просто боишься ответственности, - сказал Андрей расстроенно. - Извини, конечно, но это не совсем честно по отношению к другим.
- Я всегда стараюсь делать людям только добро, - спокойно возразил Ван. - А что касается ответственности, то на мне лежит величайшая ответственность. Моя жена и ребенок.
- Это верно, - сказал Андрей, снова несколько растерявшись. - Это, конечно, так. Но, согласись, Эксперимент требует от каждого из насЕ
Ван внимательно слушал и кивал. Когда Андрей кончил, он сказал:
- Я тебя понимаю. Ты по-своему прав. Но ведь ты пришел сюда строить, а я сюда бежал. Ты ищешь борьбы и победы, а я ищу покоя. Мы очень разные, Андрей.
- Что значит - покоя? Ты же на себя клевещешь! Если бы ты искал покоя, ты нашел бы тепленькое местечко и жил бы себе припеваючи. Здесь ведь полным-полно тепленьких местечек. А ты выбрал себе самую грязную, самую непопулярную работу и работаешь ты честно, не жалеешь ни сил, ни времениЕ Какой уж тут покой!
- Душевный, Андрей, душевный! - сказал Ван. - В мире с собой и со Вселенной.
Андрей побарабанил пальцами по столу.
- И что же, ты так всю свою жизнь и намерен пробыть дворником?
- Не обязательно дворником, - сказал Ван. - Когда я сюда попал, я был сначала грузчиком на складе. Потом машина назначила меня секретарем мэра. Я отказался, и меня отправили на болота. Я отработал шесть месяцев, вернулся и по закону как наказанный получил самую низкую должность. Но потом машина опять стала выталкивать меня наверх. Я пошел к директору биржи и объяснил ему все, как тебе. Директор биржи был еврей, он попал сюда из лагеря уничтожения, и он меня очень хорошо понял. Пока он оставался директором, меня не беспокоили, - Ван помолчал. - Месяца два назад он исчез. Говорят, его нашли убитым, ты, вероятно, это знаешь. И все началось сначалаЕ Ничего, я отработаю на болотах и снова вернусь в дворники. Сейчас мне будет гораздо легче - мальчик уже большой, а на болотах мне поможет дядя ЮраЕ
Тут Андрей поймал себя на том, что смотрит на Вана во все глаза, совершенно неприлично, как будто это не Ван сидел перед ним, а какое-то диковинное существо. Впрочем, Ван ведь и в самом деле был диковинкой. Господи, подумал Андрей. Какую же надо прожить жизнь, чтобы докатиться до такой философии? Нет, я ему должен помочь. Просто обязан. Как?..
- Ну, хорошо, - сказал он наконец. - Как хочешь. Только на болота тебе ехать совершенно незачем. Ты не знаешь, случайно, кто теперь директором биржи?
- Отто Фрижа, - сказал Ван.
- Что? Отто? Так в чем же дело?..
- Да. Я бы к нему пошел, конечно, но он ведь совсем маленький, он ничего не понимает и всего боится.
Андрей схватил телефонную книгу, нашел номер, снял трубку. Ждать пришлось долго: видимо, Отто спал, как сурок. Наконец он отозвался прерывающимся, испуганно-сердитым голосом:
- Директор Отто Фрижа слушает.
- Здравствуй, Отто, - сказал Андрей. - Это Воронин говорит, из прокуратуры.
Наступило молчание. Слышно было, как Отто несколько раз откашлялся. Потом он проговорил осторожно:
- Из прокуратуры? Слушаю вас.
- Ты что - не проснулся? - сердито сказал Андрей. - Это Эльза тебя так укатала? Андрей говорит! Воронин!
- Ах, Андрей?! - совсем другим голосом сказал Отто. - Что ты, в самом деле, среди ночи? Фу ты, сердце как колотитсяЕ Что тебе?
Андрей объяснил ситуацию. Как он и ожидал, все свершилось без сучка без задоринки. Отто был со всем полностью согласен. Да, он всегда считал, что Ван находится на своем месте. Да, он безусловно полагал, что директор комбината из Вана все равно не получится. Он очевидно и недвусмысленно восхищен стремлением Вана остаться на столь незавидной должности ("Побольше бы нам таких людей, а то все лезут вверх, что твои горные егеря!.."), он с негодованием отвергает саму идею отправки Вана на болота, а что касается закона, то он полон священного негодования относительно идиотов и бюрократических кретинов, подменяющих здоровый дух закона его мертвенной буквой. В конце концов закон существует, чтобы ограничить поползновения разных ловкачей пролезть вверх, а людей, желающих остаться внизу, он никак касаться не должен и не касается. Директор биржи совершенно ясно понимал все это. "Да! - повторял он. - О да, конечно!"
Правда, у Андрея осталось смутное, смешное и досадное впечатление, что Отто согласился бы на любое его, Андрея Воронина, предложение - например, назначить Вана мэром или посадить его в карцер. Отто всегда питал к Андрею болезненно-благодарные чувства, потому, наверное, что Андрей был единственным человеком в их компании (а может быть, и во всем городе), который относился к Отто по-человеческиЕ Впрочем, в конце концов, важнее всего было дело.
- Я распоряжусь, - в десятый раз повторял Отто. - Ты можешь быть совершенно спокоен, Андрей. Я дам указание, и Вана больше никто никогда не тронет.
На том и порешили. Андрей положил трубку и принялся писать Вану пропуск на выход.
- Ты прямо сейчас пойдешь? - спросил он, не переставая писать. - Или подождешь до солнца? Смотри, сейчас опасно на улицахЕ
- Благодарю вас, - пробормотал Ван. - Благодарю васЕ
Андрей удивленно поднял голову. Ван стоял перед ним и мелко-мелко кланялся, сложив ладони перед грудью.
- Да брось ты эти китайские церемонии, - проворчал Андрей с досадой и неловкостью. - Что я тебе - благодеяние, что ли, оказал? - Он протянул Вану пропуск. - Я спрашиваю, ты прямо сейчас пойдешь?
Ван принял пропуск с очередным поклоном.
- Я думаю, мне лучше пойти сразу, - сказал он, как бы извиняясь. - Прямо сейчас. Мусорщики, наверное, уже приехалиЕ
- МусорщикиЕ - повторил Андрей. Он посмотрел на тарелку с бутербродами. Бутерброды были большие, свежие, с отличной ветчиной. - Погоди-ка, - сказал он, вытащил из ящика старую газету и принялся заворачивать бутерброды. - Возьмешь домой, для МэйлиньЕ
Ван слабо сопротивлялся, бормотал что-то о чрезмерном беспокойстве, но Андрей сунул пакет ему за пазуху, обнял за плечи и повел к двери. Он чувствовал себя страшно неловко. Все было не так. И Отто, и Ван как-то странно реагировали на его действия. Он ведь только хотел сделать все по справедливости, чтобы все было правильно и разумно, а получилось черт знает что - благотворительность какая-то, кумовство, блатЕ Он торопливо искал какие-то слова, сухие, деловые, подчеркивающие официальность и законность ситуацииЕ И вдруг ему показалось, что нашел. Он остановился, поднял подбородок и, глядя на Вана сверху вниз, холодно сказал:
- Господин Ван, от имени прокуратуры приношу вам глубочайшие извинения за незаконный привод. Ручаюсь, что это больше никогда не повторится.
И тут ему стало совсем неудобно. Чушь какая-то. Во-первых, привод не был, строго говоря, незаконным. Был он, прямо скажем, вполне законным. А во-вторых, следователь Воронин ни за что ручаться не мог, не имел такого праваЕ И тут он вдруг увидел глаза Вана - странный и очень знакомый своей странностью взгляд, и он вдруг все вспомнил, и его обдало жаром при этом воспоминании.
- Ван, - проговорил он, внезапно охрипнув. - Я хочу тебя спросить, Ван.
Он замолчал. Глупо было спрашивать, бессмысленно. И уже нельзя было не спросить. Ван выжидательно смотрел на него снизу вверх.
- Ван, - сказал он, откашлявшись. - Где ты был сегодня в два часа ночи?
Ван не удивился.
- Как раз в два часа за мной пришли, - сказал он. - Я мыл лестницы.
- А до этого?
- А до этого я собирал мусор, мне помогала Мэйлинь, потом она пошла спать, а я пошел мыть лестницы.
- Да, - сказал Андрей. - Так я и думал. Ладно, до свиданья, Ван. Прости, что так получилосьЕ Или нет, подожди, я тебя провожуЕ

«««Назад | Оглавление | Каталог библиотеки | Далее»»»