«««Назад | Оглавление | Каталог библиотеки | Далее»»»

Прочитано: 85%

ЮСОВ ЕСТЬ ЮСОВ

  Перед началом съемок мы с Вадимом Юсовым поехали в Ленинград, в Эрмитаж. Это была идея Вадима. Он просил меня показывать ему картины, которые, по-моему, подходят по колориту будущему фильму. Через три дня Юсов сказал, что ему все ясно. И Вадим с художником Димой Такаишвили (по прозвищу Мамочка) создали на экране удивительно богатую и точную палитру.
  Вадим - человек, обстоятельный во всем. Помню, когда мы снимали лЯ шагаю по Москве», он позвал меня в хозяйственный магазин на Проспекте Мира покупать хлеборезку:
  - Вещь очень полезная в хозяйстве.
  Я купил первую же хлеборезку, какую мне показали. А Вадим, осмотрев ту, которую ему дали первой, сказал, что здесь в ней большой люфт, и попросил показать еще. И вторую забраковал, и третью, и все, которые были на полках в зале. Тогда его повели вниз, на склад. Он там провел почти час и, наконец, выбрал.
  Весь день я над ним подшучивал, а напрасно. Моя хлеборезка сломалась через день, а его работает до сих пор.
  Фильм лНе горюй!» мы снимали на пленке лКодак». В Госкино была партия пленки лКодак», но ее никто не брал: тогда операторы почему-то решили, что это плохая пленка. А Вадим рискнул и взял. У нас в стране лКодак» не проявляли и надо было отправлять пленку в Польшу, в Лодзь. Обратно нам присылали позитивы, тоже напечатанные на лКодаке», - и такого качественного изображения, как в рабочем материале, я потом в готовом фильме ни разу не видел. Фильм напечатали на отечественной пленке, и многое пропало. К примеру: в гостиной Левана Мамочка покрасил стены чистым ультрамарином, а камин в ярко-зеленый цвет. И это создавало определенное настроение. А на нашей пленке и стены, и камин получились жухлымиЕ Или кадр, который многие помнят, - Закариадзе уходит в черную дверь: в рабочем материале мы еще долго видели его седые волосы и белую полоску воротничка.
  Впрочем, и на нашей пленке видно, что фильм снят великолепно. Юсов есть Юсов.

НЕТ ПРАВИЛ БЕЗ ИСКЛЮЧЕНИЙ

  Такими же колоритными, как краски, должны были быть персонажи: темпераментные, необузданные, эмоциональныеЕ Даже немного шаржированные (в других картинах я этого как раз избегал). Почти со всеми героями было понятно, кто кого будет играть. Мы с Резо и писали Софико на Софико Чиаурели, Левана - на Серго Закариадзе, солдата - на Евгения Леонова, шарманщика - на Ипполита ХвичиаЕ А вот что делать с главным героем - Бенжаменом? Бенжамен в романе описан как высокий светловолосый и голубоглазый тридцатилетний мужчина, здоровенный такой детинаЕ Стали мы искать молодого, здоровенного, голубоглазого и светловолосого грузина.
  Среди известных актеров такого не было. Стали искать в провинции. И тут я заболел желтухой и угодил в Боткинскую больницу. В Боткинской на лестничной площадке был телефон, и я каждый вечер звонил домой. Мама у меня была как штаб по подготовке картины, докладывала, как идут подготовительные работы в Тбилиси. И как-то я позвонил, а она мне говорит:
  - У вас там телевизор есть? Беги быстро посмотри, там твой Бенжамен поет.
  В холле по телевизору показывали выступление грузинского ансамбля лОрэра». Я посмотрел на всех солистов, потом позвонил маме:
  - Ты кого-то из лОрэра» имеешь в виду или смотришь другую программу?
  - Эту смотрю. Присмотрись к тому, который играет на барабане. По-моему, то, что надо.
  Я пожал плечами, опять вернулся в холл. На барабане играл худющий брю нет, - он все время скалил зубы. Да, что-то мама перепуталаЕ Какой же это Бенжамен?
  Выписался я из больницы, приехал в Тбилиси. Ищем Бенжамена, ищем - не находим. Все не то. Я вспомнил о маминой рекомендации и спросил второго режиссера, Дато Кобахидзе:
  - А что, если попробовать барабанщика из лОрэра»?
  - Бубу? Нет, он не годится!
  Но я попросил вызвать его, на всякий случай. Пришел Буба в гостиницу. В моем номере тогда сидели Вадим Юсов, Дато Кобахидзе и жена Юсова, звукооператор Инна Зеленцова.
  Как только Буба вошел, я сразу понял - не то. Поговорил с ним для вежливостиЕ Когда за Бубой закрылась дверь, Инна сказала:
  - Ну, все. По-моему, мы нашли Бенжамена.
  - Кого? Его???
  И я, и Юсов, и Дато понимали, что никакой он не Бенжамен.
  И мы стали опять искать. Ищем, ищем, никто не подходит. Опять вызвали Кикабидзе - решили еще раз попробовать, раз он маме и Инне понравился. Наклеили ему усы, бороду и сфотографировали - на всякий случай. А гримерша Тамара пришла ко мне и сказала:
  - Поздравляю!
  - С чем?
  - С героем. Только бороду ему не надо, одни усы оставим.
  Странное что-то получается! Маме понравился, Инне понравился, сейчас Тамаре понравился. Я позвонил сестрам и напросился на чай. Они, как всегда, позвали подруг и соседок, а я взял с собой в гости Бубу. Посидели, выпили чаю. Буба ушел раньше, а я спросил:
  - Как вы думаете, взять мне Кикабидзе на главную роль?
  И сразу все заговорили:
  - Бубу?! Конечно! Он такой симпатичный, его сразу все полюбят!
  Говорят, выслушай женщину и сделай наоборот. Но нет правил без исключений. Так что, если бы я не посчитался с мнением женщин, то критики, возможно, и не включили бы лНе горюй!» в сотню лучших фильмов ХХ века. И на фестивалях фильм не получал бы призы за лучшую мужскую роль.

БУБА

  Вообще-то Бубу зовут Вахтанг. Но когда я в первый раз позвонил ему домой и попросил Вахтанга, долго не могли понять, кого же нужно позвать к телефону. Я так и пишу в титрах: Буба Кикабидзе.
  Буба у меня снимался в главных ролях в четырех фильмах. И еще в двух должен был, но не снялся: в лХаджи-Мурате», который я так и не снял, и в лПаспорте» - там французы требовали взять на главную роль французского актера. Два года я сопротивлялся, но все-таки пришлось им уступить (но об этом потом, когда до лПаспорта» доберусь).
  Помимо того, что Кикабидзе великолепный актер, у него есть одна особенность: если у Бубы сцена не получается, надо тут же проверять сценарий. Буба так входит в роль, что не может сыграть то, чего его персонаж не может сделать по логике характера.
  Кстати, в образ Буба входит не только на съемках. Я уже писал, что в восьмидесятом году у меня была клиническая смерть. Буба, узнав, что со мной плохо, тут же прилетел в Москву. И кто-то ему сказал, что я вроде бы уже умер. Позвонить мне домой и спросить, умер я или нет, Буба, конечно, не мог. Дня два выжидал, а потом позвонил Юре Кушнереву (он работал вторым режиссером на лМимино») - выяснить, когда похороны. А тот сказал, что я жив. И Буба поехал навестить меня в больницу.
  А теперь расскажу, как визит Бубы выглядел с моей точки зрения. Лежу я в пала те - синий, похудевший. (Леонов сказал, что по весу и по цвету я тогда напоминал цыпленка табака.) Открывается дверь, заходит Буба с цветами. В дверях остановился, посмотрел на меня, тяжко вздохнул. Потом подошел к постели, положил мне в ноги цветы. Потупил глаза и стоит в скорбной позе, как обычно стоят у гроба.
  - Буба, - говорю я, - я еще живой.
  - Вижу, - печально сказал Буба.
  Он же настроился на похороны. И увидев меня, такого синего, не смог выйти из образа.
  У Бубы, несомненно, есть какой-то внутренний магнетизм. Когда он выходит на сцену, моментально возникает связь между ним и зрителями. И это его свойство как-то раз даже поспособствовало разрядке международной напряженности в одном из ночных баров Братиславы. В 68-м году меня вызвали в Союз кинематографистов и сказали: "Ты едешь в Братиславу с картиной лНе горюй!». Я попытался отказаться - в Чехословакию только что вошли наши танки. Сослался на недавно перенесенную желтуху - врачи рекомендуют ехать в Железноводск. Но мне сказали:
  - Как в Канны или Венецию - так ты здоровый, а как с дружеским визитом в братскую страну - так сразу и больной? Съездишь в Железноводск после Братиславы.
  - Что же я один в Братиславу поеду? - сказал я. - Пошлите представительную делегацию: кроме меня, еще и Вадима Юсова как оператора, и Бубу Кикабидзе, Софико Чиаурели и других актеров.
  Думаю: на оформление документов уйдет не меньше месяца, за это время, может, танки уже выведут и ехать с фильмом будет не так стыдно.
  Не угадал. Документы оформили за два дня, а на третий мы уже все сели в поезд: и Вадим Юсов, и Буба Кикабидзе, и Софико Чиаурели, и моя жена Люба Соколова, которую тоже включили в делегацию.
  На вокзале нас встретило городское начальство и несколько актеров Братиславского драматического театра, и на нескольких машинах мы поехали в гостиницу. Официальные лица отбыли, а актеров мы пригласили остаться с нами, выпить по рюмке. Угостили их водкой и икрой, выпили, поговорили. Буба был в ударе, рассказывал смешные истории. Но сидели недолго: нам пора было переодеваться и ехать на выступление. И один из актеров - самый веселый - пригласил нас после встречи со зрителем в ночной бар в этой гостинице. Договорились, что он будет ждать нас в вестибюле.
  Мы надели галстуки и белые рубашки, Софико и Люба - вечерние платья. За нами заехал лично мэр со свитой, и мы на нескольких машинах отправились в клуб, где должны были показывать картину. Когда подъехали, я заметил - нет ни одной афиши, ни одной надписи, что сегодня идет фильм лНе горюй!» (позже мне сказали, что, если бы появилась афиша нашего фильма, клуб вообще разгромили бы к чертовой матери - так велика была тогда в Чехословакии ненависть ко всему советскому). У входа нас встретили еще какие-то люди и повели к залу на встречу со зрителем. Прошли через несколько помещений. Народу полно, в основном молодежь. Играет оркестр, кто-то танцует, кто-то режется на бильярде, кто-то в пинг-понгЕ
  За кулисами мы выстроились и вышли на сцену - а в зале три человека! В первом ряду спит старик в рваной шинели, и на балконе две дамы, по виду - наши из посольства. А нас с сопровождающими на сцене человек пятнадцать. Я подошел к микрофону и минут двадцать благодарил зрителей за то, что они пришли, и говорил о дружбеЕ А мэр с компанией были вынуждены стоять и слушать. Так им и надо. Знали ведь, что зал пустой, могли бы нас на сцену не выводить.
  Смотреть фильм мы не стали, вернулись в гостиницу. Мэр пригласил нас поужинать, но мы отказались: нас актеры пригласили в бар. Мэр сказал, что тоже пойдет с нами, а пока отдал распоряжение накрыть в баре стол.
  Сидим мы в вестибюле вместе с мэром, ждем актеров. Актеры так и не появились. Спустились в бар. Свободных мест нет. И только у эстрады пустой стол, и на нем стоит советский флаг. Когда мы вошли, музыканты перестали играть, все замолчали и посмотрели на нас. Мы прошли к столу, сели. Оркестр снова заиграл, все отвернулись. И больше никто на нас не глянул, будто нас и не было. Настроение поганое. Мэр что-то заказал. Кожей чувствуем ненависть, исходящую от всех остальных посетителей бара.
  - Если я спою, музыканты мне будут аккомпанировать? - вдруг спросил Буба мэра.
  Я очень удивился: Буба никогда не поет с чужими музыкантами. И вообще его уговорить спеть довольно-таки трудно, почти невозможно.
  Мэр послал своего помощника к музыкантам. Мы видели - помощник уговаривал, музыканты отказывались. Тогда из-за стола поднялся сам мэр. И он, очевидно, их убедил, потому что помощник объявил в микрофон, что сейчас будет петь грузинский актер. Никто даже не оглянулся.
  - Буба, а может, не стоит? - спросил я. - Еще кинут в тебя бутылкойЕ
  - Не кинут. - Буба одним махом выпил фужер водки и пошел на эстраду. Он показал музыкантам, что надо играть, скомандовал: лУан, ту, фри!» - и запел на английском американский диксиленд лКогда святые маршируют». Надо сказать, диксиленды Буба поет блестяще. Посетители постепенно стали поворачиваться к эстраде. На второй песне стали аплодировать, а после третьей его уже не отпускали. Так он пел часа полтора. После его выступления к нам стали подсаживаться: все хотели чокнуться с Бубой. Ну, заодно и с намиЕ
  После фильмов лНе горюй!» и лМимино» кое-кто начал говорить, что популярным Бубу сделал режиссер Данелия. Чушь! Вахтанга Кикабидзе всегда еще больше знали и любили как певца, а не как киноактера. И из-за того, что Буба певец, и я стал популярным в Тбилиси.
  Вместе с итальянским сценаристом Рудольфо Сонего мы работали над сценарием для Михаила Калатозова. По работе прилетели в Тбилиси. В аэропорту нас встретил корреспондент телевидения, взял у меня короткое интервью. Потом он попросил Сонего сказать несколько слов обо мне. Рудольфо сказалЕ Тот корреспондент решил сделать обо мне фильм и пошел к Кикабидзе, чтобы и он, как Сонего, тоже что-нибудь обо мне рассказал. А Буба говорить отказался:
  - Это не моя профессия. Моя профессия - петь.
  И впервые спел новую песню, впоследствии ставшую шлягером, - лФаэтонщик».
  Когда этот фильм показали по грузинскому телевидению, на телевидение каждый день стали приходить тысячи писем с просьбами повторить передачу лО кинорежиссере Данелия»: все хотели еще и еще раз послушать лФаэтонщика» в исполнении своего любимца Бубы Кикабидзе. Ну, и показали этот фильм раз двадцать. А поскольку в начале передачи я каждый раз чего-то мямлил, зрители запомнили и мою физиономию. И, когда я в следующий раз прилетел в Тбилиси, меня уже знал в лицо весь город: и шоферы такси, и продавцы, и официанты в ресторанах, и прохожие.
  Между прочим. Когда песня лМои года - мое богатство» была очень популярна, про Бубу ходил такой анекдот. Буба однажды вернулся домой и увидел: дверь взломана, но из квартиры ничего не украдено, а на столе записка: лМы думали, что ты шутишь, когда поешь, что твои года - твое богатство». Но я знаю - это не анекдот, а чистая правда. Буба - человек широкий, многим помогает, и, несмотря на то, что он был очень популярен и хорошо зарабатывал, на себя и свою семью у него мало оставалось. Всю жизнь он прожил в маленькой кооперативной квартире, и даже машины у него не было. Первая собственная лВолга» у него появилась в шестьдесят лет. И то он не сам купил - а ему ее подарили на юбилей. В придачу к годам.

ЗАКАРИАДЗЕ

  На роль доктора Левана мы хотели взять Серго Закариадзе, если он согласится. К тому времени Закариадзе уже сыграл главную роль в знаменитом фильме лОтец солдата» и много снимался у нас и за рубежом, был депутатом Верховного Совета СССР, директором театра, сам ставил спектаклиЕ И с ним дружил сам Брежнев. В общем, очень важная персона.
  Я был знаком с ним с детства: Закариадзе играл в памятном мне фильме лГеоргий Саакадзе» одну из главных ролей. Я сам отвез ему сценарий. Закариадзе прочитал, позвонил и сказал, что сниматься согласен.
  Еще до съемок Дато меня предупредил, что Закариадзе - жадный актер, ему надо, чтобы его герой как можно больше находился на экране. И рассказал, что во время съемок лОтца солдата» в сцене, где отец солдата с другими солдатами ползет по-пластунски, Закариадзе прополз с такой скоростью, что оказался первым у камеры, и закричал лУра!» прямо в камеру. А ведь вместе с ним ползли молодые спецназовцы, а ему было уже далеко за шестьдесят. Так что съемки надо строить так, как будто для нас главное - снять Закариадзе.
  И в первый же день, когда мы стали снимать сцену в аптеке, я в этом убедился. Сначала сняли кадры, где был занят Закариадзе. А потом стали настраиваться на крупный план Бенжамена.
  - А зачем крупный план Бенжамена? - насупился Закариадзе. - Бенжамена и так каждый день снимают, а это сцена про Левана!
  В сцене лсватовство» снимали лвосьмерку» Леван - Софико (лвосьмерка» - когда беседуют два человека, видно спину и затылок одного и лицо другого. А потом наоборот). Начали снимать с плана Закариадзе - Софико стояла спиной к камере. Потом стали снимать Софико - Закариадзе к нам спиной. А когда Софико произнесла свой текст, Закариадзе незаметно передвинулся так, что к концу сцены в кадре он опять был к нам лицом, а от Софико - один затылок.
  Пришлось приноравливаться: отсняв Закариадзе, я говорил, что съемка окончена. А когда Закариадзе уходил, я доснимал крупные планы Софико или Бубы.
  Работать с Закариадзе мне было непросто: он играл очень ярко, не в моей стилистике, и мне все время хотелось его лпригладить», лпричесать». Но он не поддавался. Но потом, уже в готовом фильме, я понял - так и надо было.
  И с самого начала мы по-разному видели роль Левана. По сценарию, Леван - сельский доктор, больше шарлатан, чем врач, - он выписывает больным очень много лекарств, этим и зарабатывает. Пользы от этих лекарств никакой, но и вреда нет. Но Леван человек добрый: делится достатком с бедными. Я представлял себе Левана в кавказской рубашке, в мягких сапогах, в сванской шапке - деревенским врачом.
  - Нет, - сказал Закариадзе. - Это неправильно. Он же придумывает мудреные диагнозы, произносит якобы по-латыни названия несуществующих лекарств, он хочет произвести на пациентов впечатление ученого человека. Значит, и одет он должен быть соответственно: в визитке, в накрахмаленной рубашке, с галстукомЕ Это вот Бенжамен, - Закариадзе показал на Бубу, - настоящий врач, он может одеваться как хочет.
  И я понимал, что Закариадзе прав. Но мы почти год писали сценарий, и я год видел Левана-Закариадзе в этой кавказской рубашке и сванской шапочке. А деревенский доктор в сюртуке для меня чужой человек - Леван так не одевался.
  Но - черт его знает! - Закариадзе умный, опытный. И для пробы мы сняли, как он хотел - Леван в визитке. Посмотрел я и понял - все-таки не то. И в фильме мы одели Левана так, как я себе и представлял. Иногда интуиция подсказывает вернее, чем логические доводы.
  Но Закариадзе легко не сдавался.
  - Ладно, - сказал он. - Я оденусь, как ты хочешь. Но в последней сцене, в тризне, Леван должен быть в визитке. Я на этом настаиваю.
  Я сразу согласился:
  - Так и сделаем.
  - Но сюртук должен сидеть на нем идеально. И поэтому давай договоримся: мы не берем то барахло, что валяется в костюмерных киностудий и театров, а заказываем сюртук там, где умеют их шить. Скажем, в пошивочной Большого театра.
  - Сергей Александрович, - сказал директор фильма Герман Гвенитадзе (по кличке Мимино - отсюда и название фильма), - лучше всего сюртуки шьют в Риге.
  - Ну, пусть с меня снимут мерки, и закажите сюртук в Риге. И к этому вопросу больше не возвращаемся.
  - Сделаем, - сказал Мимино.
  А потом начались съемки. А во время съемок режиссер - как боксер на ринге: только и ждешь удара, - то актер в последний момент отказался сниматься, то у омнибуса колеса не крутятся, то камера сломалась, то осветительные леса в павильоне обрушились - хорошо еще, что во время обеденного перерыва и никто не погибЕ Когда дошли до съемок финальной сцены - тризны, я вспомнил:
  - А сюртук для Закариадзе мы заказали?
  Мимино ударил себя по лбу:
  - Забыл!
  А художник Мамочка сказал:
  - Мамочка, ты не переживай. - (Мамочкой его прозвали, потому что он всех называл мамочками.) - Это не страшно. Я в оперном театре такую визитку подберу, что Серго и не заметит, что это не из Риги!
  Я позвонил Закариадзе:
  - Сергей Александрович, приходите сюртук примеривать! Тризну снимаем.
  - Как? - закричал Закариадзе. - У меня же записано - лтризна» в сентябре!
  - Почему в сентябре? - удивился я. - По плану в августе. Вы, наверное, неправильно записали.
  Закариадзе приехал мрачный. Костюмер подал ему сюртук, который достал Мамочка.
  - Из оперного театра взяли? - сразу спросил Закариадзе.
  - Извините, Сергей Александрович, так получилось. Но это хороший.
  - Какой хороший! - И он специально надел сюртук так, чтобы один рукав был короче другого. - Это хороший??!
  Костюмер быстро подал ему другой сюртук, который самолетом доставили с лМосфильма». Но Закариадзе даже примерять его не стал, отвернулся и стоит. Шея у него побагровела. Я подошел к нему:
  - Сергей Александрович, извините, мы с сюртуком что-нибудь придумаемЕ
  Закариадзе повернулся - у него в глазах слезы:
  - Ты к этому своему Бенжамену все время подходишь, каждый волосок на его голове поправляешь, а ко мне ни разу не подошел!
  - Но я стесняюсь.
  - Ничего ты не стесняешься! Просто тебе на меня и на моего героя наплевать! Все, кончено! Я у вас больше не снимаюсь!
  Развернулся и ушел.
  И что делать? Картину теперь закрывать?
  - Я знаю, что делать, - сказал Мимино. - Давайте все съедим, пока не испортилось.
  Для съемок лтризны» он купил на базаре двух жареных поросят, сыр, помидоры, горячий хлеб - словом, все что положено.
  И все, кто был в павильоне - и актеры, и осветители, и механики, и дежурные - сели за стол. Кто-то сбегал за вином, и через час уже грузины пели. А я не пил, - весь фильм соблюдал диету. И не пел. Я занудно ругал Мимино: обещал же сюртук, говорил лбудет сделано».
  - Будет костюм, - успокаивал меня Мимино. - Я в Тбилиси закажу такой, какого и в Риге не сошьют. А Закариадзе никуда не денется.
  И мы стали снимать другие сцены и периодически звонить Закариадзе в театр и домой. Закариадзе к телефону не подходит.
  - Не волнуйся, - говорил Мимино. - Через две недели он сам позвонит.
  И действительно, Закариадзе позвонил сам. И приехал. Бледный, худой. Когда стали мерить на него визитку, сшитую на заказ у лучшего тбилисского портного, оказалось, что сюртук болтается на нем, как на вешалкеЕ
  Не в сюртуке было дело.
  Леван в сцене тризны болен, жить ему осталось всего несколько дней, и он при жизни устраивает себе поминки, зовет друзейЕ И Закариадзе был не готов сниматься в этой сцене. Потом мне его жена рассказала, что все эти две недели он ничего не ел, хотя продолжал играть на сцене, заниматься театром, летал по делам в МосквуЕ Наш фильм для него не был самым главным, но он - актер. И к съемкам он похудел на семнадцать килограммов.
  Сыграл Закариадзе гениально. Об этой сцене много писали, особенно запомнился крупный план - Закариадзе у окна, когда он трясущейся рукой стряхивает слезу, и его уход в черную дверь.
  Между прочим. Когда это снимали и я увидел, как белеют в черном проеме воротничок Левана и седые волосы, я сказал Вадиму:
  - Чересчур красиво. Пусть он просто закрывает за собой дверь.
  Кадр смотрелся как явная режиссерская находка, а я режиссерских находок не люблю: зритель должен сопереживать героям и не замечать, каким способом режиссер добивается этого сопереживания.
  Вадим вздохнул и сказал:
  - Пусть закрывает.
  И мы сняли второй дубль, как я предложил.
  И сначала я поставил в фильм этот второй дубль. Но когда записали и подложили песню, я понял, что был не прав, и вернул черный проем. Это была никакая не режиссерская находка, это просто уход Туда.

«««Назад | Оглавление | Каталог библиотеки | Далее»»»