«««Назад | Оглавление | Каталог библиотеки | Далее»»»

Прочитано: 55%

ГЕНА ШПАЛИКОВ

  Гена Шпаликов закончил суворовское училище, но более недисциплинированного человека я не встречал. Очевидно, училище навсегда отбило у него охоту к любому порядку. Когда мы с ним работали над сценарием в Доме творчества в Болшево, он мог выйти из номера в тапочках на минутку - и пропасть на два дня. Потом появлялся и объяснял:
  - Ребята ехали в Москву, ну, и я с ними. Думал - позвоню. И забыл.
  Над сценарием мы работали так: две машинки, придумываем и обговариваем эпизод, он садится писать, я иду за ним. Моя задача была - сократить, выудить действие, поправить диалоги и расставить запятые: Гена печатал без заглавных букв и знаков препинания.
  Гена был поэтом. И мне нравилось, как он пишет: лПо тому, как внезапно среди летнего дня потемнело в городе, по ветру, подувшему неизвестно откуда, по гонимой речной воде, по вскинутым мгновенно юбкам девочек, по шляпам - придержи, а то улетит, по скрипу и скрежету раскрытых окон и по тому, как все бегут, спасаясь по подъездам, - быть дождю. И он хлынул». Я бы написал просто: лИдет дождь». Но сокращать рука не поднималась.
  Поначалу судьба Гены складывалась удачно. В двадцать четыре года он уже написал лЗаставу Ильича», потом лЯ шагаю по Москве», потом лЯ родом из детства» и другиеЕ Его печатали, снимали. Он женился на красивой и талантливой актрисе Инне Гулая, у них родилась дочка, им дали квартируЕ Он был самый молодой знаменитый сценарист, о нем выходили статьи в газетах, в журналах, кто-то собирался писать о нем книжку. Но в один момент все оборвалось.
  Во времена очередной идеологической борьбы партии с интеллигенцией в опале оказался Виктор Некрасов, автор романа лВ окопах Сталинграда». Его перестали печатать, и он бедствовал. Некрасов был Генин друг. Гена поехал в Киев, написал заявку на сценарий, заключил договор на киевской студии, получил аванс и все деньги отдал Виктору Платоновичу. А поскольку за Некрасовым была установлена слежка, об этом тут же узнали. И киностудия расторгла с Геной договор и потребовала вернуть деньги.
  Генина жизнь переменилась. Теперь все, что он писал, отвергали, его фамилия нигде не упоминалась - нет такого сценариста Шпаликова, и все. Гена запил, был в долгах, Инна с дочкой ушлаЕ
  В октябре 1974 года поздно вечером позвонил мне Гена.
  - Гия, ты мне очень нужен. Приезжай.
  - А где ты живешь? - Я знал, что Гена переехал, но еще у него не был.
  - Я живу в доме, где живет Гердт.
  Я не знал, где живет Гердт, и мы договорились встретиться у ресторана лИнгури». Я поехал. Знал, что сейчас дела у Гены очень плохи.
  Гена ждал меня возле ресторана лИнгури». Он уже выпил, и ему хотелось добавить. Я дал деньги швейцару, и он нам вынес двести грамм водки в бутылке. Пошли к Гене.
  Дверь подъезда была открыта, и на лестнице, на ступеньках, разбросаны листы бумаги. Гена не закрыл дверь своей квартиры, окна были открыты, и его стихотворения сквозняком вынесло на лестницу. Листы шевелились, как живые, ползли по ступенькам внизЕ Я шел и собирал ихЕ
  Мы сидели на кухне в пустой квартире. Поговорили, выпилиЕ
  - А давай придумаем еще один фильм, - предложил Гена. - Опять что-нибудь веселое. Вот идут два парня, увидели чешую от воблы. Пошли по следу, зашли в двор - а там пиво и воблу с лотка продаютЕ Как?
  Это была наша последняя встреча. Первого ноября Гена покончил с собой.

СЛЕЗЫ КАПАЛИ

  У Гены есть стихотворение:
  Друзей теряют только раз
  И, след теряя, не находят.
  А человек гостит у вас,
  Прощается и в ночь уходит.
  А если он уходит днем,
  Он все равно от вас уходит.
  Давайте же его вернем,
  Поговорим и стол накроем.
  Весь дом вверх дном перевернем
  И праздник для него устроимЕ
  Когда мы снимали лСлезы капали», я попросил Канчели написать на эти стихи музыку: впервые (и единственный раз) в моем фильме музыка писалась для стихов, а не наоборот. Мне очень хотелось, чтобы эта песня прозвучала в память о Гене.
  Записали аккомпанемент, пригласили певца. Мне все время казалось, что он поет не так, я стал поправлять, подсказывать.
  - Пропой под фонограмму, - сказал Канчели. - Понятнее будет, как ты хочешь.
  Я спел.
  - Все, так и оставим, - сказал Канчели.
  Я сильно сомневался. Но он дал послушать запись Юрию Башмету, Башмет позвонил мне:
  - Канчели говорит, что вы хотите записать другого исполнителя. Не надо. Мне очень понравилось - это с настроением и очень эмоционально.
  Очевидно, так получилось потому, что я, когда пел, представлял Гену, нашу последнюю встречу, листы со стихами на ступеньках и как он уходит в ночьЕ И ушел.
  Когда записывали тот пробный вариант, приехали с телевидения брать интервью у Канчели. Заодно сняли и меня: как я пою в наушниках. А потом этот кадр показали в лКинопанораме». И тут же раздался телефонный звонок из Ленинграда:
  - Ты уже и запел? - спросил Конецкий. - Теперь тебе осталось только в балете поплясать.
  А теперь и Виктора тоже нет.
  "Люди покупают вещи готовыми в магазинах. Но ведь нет таких магазинов, где торговали бы друзьями, и поэтому люди больше не имеют друзей. Зорко одно лишь только сердце. Самого главного глазами не увидишь (Сент-Экзюпери, лМаленький принц».)

МАМА

  В восьмидесятом году у меня была клиническая смерть. Я вроде бы умер, но мозг еще работал. И была такая тьма, что-то очень черное, как лЧерный квадрат» Малевича. И из этой черноты появилась моя мама, сделала отрицательный жест рукой и исчезла. Она появилась такой, какой была перед смертью. Но я не хочу ее видеть такой. Я хочу увидеть маму, какой она жила в моей памятиЕ Но мама опять появилась такая же. И опять показывает жестом - лнет»Е А потом услышал крик: лОн ожил! Он живой!» И я открыл глаза. Надо мной стоял мой друг и соратник Юра Кушнерев (он каким-то образом проник в операционную) и кричал:
  - Я вам говорил - он не умрет! Говорил?!
  Так что мне не удалось туда перешагнуть, наверное, еще не время было, - мама меня не пустила.
  Мама родилась в Кутаиси в дворянской семье. Ее отец, мой дед Ивлиан Анджапаридзе, был нотариусом. В семье было два брата и две сестры. Мама была самая младшая.
  Познакомились мои родители в Кутаиси. Отец учился в гимназии вместе со средним братом мамы Леваном. Они организовали в гимназии шахматный клуб, штаб которого был в комнате Левана. (У Ивлиана Анджапаридзе был двухэтажный дом.) И моя мама, которой тогда было восемь лет, вслепую, из другой комнаты, обыграла в шахматы всех членов клуба, в том числе и моего отца. Леван не вынес такого позора и хотел ее отлупить, но мой отец заступился.
  Может быть, если бы мама хуже играла в шахматы, и меня бы не было.
  Мама окончила в Кутаиси гимназию святой Нины, потом Тбилисский университет, потом вышла замуж за отца. Я родился в Тбилиси в 1930 году. Когда мне было четыре месяца, мама повезла меня к отцу на Сахалин, - отец прокладывал там железную дорогу. А в 1932 году мы переехали в Москву. Отец работал на Метрострое, а мама служила в Наркомате легкой промышленности экономистом, потом перешла в кино: помощником режиссера, ассистентом, вторым режиссером, режиссером-постановщиком. Когда меня взяли в штат лМосфильма» режиссером, мама ушла на пенсию. Из-за меня. У нее были плохие отношения с директором студии, и она боялась, что это повлияет на мою карьеру. Ей было пятьдесят семь лет, и тогда я ду мал - она уже пожилая, устала работать. А сейчас, когда я намного старше, чем она была тогда, и все еще рвусь работать, я понимаю, какая это была с ее стороны жертва.
  Мама очень вкусно готовила, знала литературу, математику, французский, чинила в доме все электроприборы, не пропускала ни одной литературной новинки, ни одной выставкиЕ Работала много - считалась лучшим вторым режиссером лМосфильма», а у нас почти каждый вечер были гости, и в доме всегда было чисто и уютно. И мы с отцом были ухожены.
  Мама все успевала - спокойно, без суеты, в хорошем настроении.
  И мама, и отец зарабатывали прилично, но вещами не увлекались, деньги тратили. И помогали многим. Когда мамы не стало, оказалось, что у нее драгоценностей - одно серебряное кольцо (сейчас это кольцо носит моя жена Галя как обручальное).
  И еще: у мамы была поразительная способность общения. У нее было много друзей, она была другом и моим друзьям, и моим детям. С моей дочерью Ланочкой они разговаривали часами, причем им обеим было очень интересно.
  Когда меня стали посылать на фестивали за границу, я считал маму уже пожилой. И привозил ей подарки лпо возрасту»: темный платок, теплые тапочкиЕ А как-то раз в Стокгольме я попросил жену представителя Совэкспортфильма купить для моей мамы подарок (я был там один день, и у меня просто не было времени ходить по магазинам). Она купила матерчатые летние туфли, ярко-красные. Я огорчился - зачем маме ярко-красные? Но делать нечего, другого подарка не былоЕ Как же она обрадовалась! Надела туфли и долго разглядывала себя в них перед зеркалом. И я по нял - женщины всегда женщины, они не делятся на старых и молодых.
  Последние годы мама по вечерам сидела на кухне, курила и раскладывала карточный пасьянс. Кухонное окно выходило во двор, и я, гуляя перед сном с собакой, поглядывал на светящийся прямоугольник на пятом этаже.
  Наверное, самое дорогое мое воспоминание - то светящееся кухонное окно, за которым - мама.

ВЕРИКО

  Если уж я начал рассказывать о маме, то должен рассказать и о Верико - в моем сознании они неразлучны. Верико, - по существу, моя вторая мать.
  В семнадцать лет, окончив гимназию святой Нины в Кутаиси, Верико, не спросив ни у кого разрешения, уехала в Москву, прошла актерский конкурс, и ее взяли в Театр Революции к Охлопкову. Через два года вернулась в Тбилиси и стала ведущей актрисой в театре знаменитого грузинского режиссера Константина Марджанишвили.
  Из рассказов Михаила Чиаурели. Верико не была красавицей, но в ней было столько шарма, что мужчины сходили с ума. Поклонников у нее было очень много, но полюбила она молодого скульптора, обаятельного красавца Михаила Чиаурели. И он в нее влюбился и оставил ради нее жену и ребенка. Отец Михаила Эдишер, тбилисский зеленщик, долго не мог простить за это сына. А о Верико он даже слышать не хотел: лЧтобы я никогда в глаза не видел эту шлюху!»
  Чиаурели послали на стажировку в Германию. Верико поехала с ним. Из Германии Верико вернулась раньше мужа. Чиаурели купил в Германии подарки родителям и попросил Верико отнести эти подарки его отцу: лКогда он тебя увидит, он меня простит. Вкус у него есть».
  Верико надела самое скромное платье, туфли без каблуков, гладко причесалась, на голову накинула платок и пошла к свекру.
  Старый Эдишер - в шлепанцах, в сатиновых брюках, заправленных в шерстяные носки и в рубашке навыпуск - сидел в тбилисском дворике на ступеньках веранды первого этажа и перебирал четки. Верико подошла и поставила перед ним кожаный саквояж с подарками.
  - Здравствуйте, батоно Эдишер. Это вам ваш сын Миша прислал из Германии.
  - Спасибо. А ты кто?
  - Я та самая Верико, батоно Эдишер.
  Эдишер внимательно оглядел Верико.
  - ДаЕ - он тяжело вздохнул. - Теперь я понимаю Мишу. Ты такая красивая, такая хорошаяЕ Разве можно в тебя не влюбиться?
  Верико засмущалась и, чтобы поменять тему, сказала:
  - Батоно Эдишер, здесь вот Миша вам кое-что купил и для мамы - очень красивую шаль.
  - Да? Спасибо, милая. Сейчас мы ее позовемЕ Соня! Соня!
  - Что хочешь? - с веранды третьего этажа выглянула мать Чиаурели.
  - Иди сюда! Мишина блядь приехала!
  ЕВерико гордилась вся Грузия. Она была величественной и мудрой, как царица. Когда Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев посетил Грузию, встречать его просили Верико.
  Но она была и другой. Простой и заботливой. Если я приходил, а Верико была дома одна, она накрывала на стол, ставила тарелки, несла супЕ Мне даже хлеб нарезать не давала:
  - Сиди. Я женщина.
  Заботилась она обо мне как мать. После желчного перитонита мне была прописана строгая диета. Но когда я приезжал в Тбилиси, то, естественно, меня все время приглашали в гости. Только просили: лПусть Верико ничего не знает!» Верико боялись: она очень за мной следила и виновникам нарушения моей диеты выдавала по полной программе: лГиечка легкомысленный, но вы-то должны понимать, что ему кутить вредно!»
  (Гиечкой меня звали мама и Верико. А потом - Софико. А сейчас - внук Петя: он называет кафе-мороженое, куда я его вожу, лГиечкин ресторан».)
  ЕВерико было под девяносто, но она все еще играла на сцене. Правда, редко. Я прилетел в Тбилиси как раз в день, когда был спектакль Верико. Вечером пошел в театр. Прошел через служебный вход. В проходе перед актерскими комнатами меня остановили и показали на невысокого с седыми усиками старичка в широкополой шляпе: лЭто твой дядя из Америки». Какой дядя из Америки? У меня родственников за границей нет!
  Оказалось, были. Муж одной из бабушкиных сестер, генерал Сокольский, после революции оказался в Америке вместе с сыном Алексом. Алекс там обосновался, стал американцем и сейчас, через семьдесят с лишним лет приехал в СССР в качестве туриста. С супругой. В самолете, когда летел из Москвы в Тбилиси, рассказал соседу по креслу, грузину, что родился в Грузии и раньше жил в Кутаиси, там даже родственники какие-то остались, Анджапаридзе. Грузин спросил, не родственница ли ему актриса Верико Анджапаридзе? Она тоже из Кутаиси.
  - А сколько ей лет?
  - Да столько примерно, сколько и вам.
  - Быть может, это Верочка, моя кузина. А ее можно найти?
  - Можно. Выйдете из самолета и спросите кого угодно, вам любой скажет.
  Устроившись в гостинице, Алекс позвонил Верико. Верико сказала, что, конечно, помнит его, но прямо сейчас принять не может: готовится к спектаклю. Пригласила его на спектакль, билет пообещала прислать в гостиницу: лА после спектакля мы поедем ко мне, поужинаем, поговоримЕ»
  И вот Алекс - типичный американец - стоит возле прохода из артистической на сцену и ждет, когда появится Верико. С ним жена - высокая, спортивная американка лет под восемьдесят. (Американки всегда выглядят моложе своих лет.) Сначала в проходе появилась молодая актриса.
  - Это Верочка? - спросил Алекс.
  - Нет.
  Вышла костюмерша среднего возраста.
  - Это?
  - Нет.
  Потом вышла Верико. Идет, ни на кого не смотрит - в образе.
  - Вот Верико.
  - Верочка! - закричал Алекс. - Верочка, это я!
  - Здравствуй, Саша. Я вижуЕ - не останавливаясь, проговорила Верико. - Потом, потомЕ
  - Верочка, мне прислали билеты, спасибо! Сколько я должен?
  - Не говори глупости, СашаЕ
  - Нет, ты скажи, сколько? У меня есть русские деньги!
  - Засунь их себе в жопу, - не выходя из образа, сказала Верико и прошла на сцену.
  Алекс захохотал. Перевел жене - та тоже заржала.
  - Она и в детстве такая же остроумная была, - радостно объяснил Алекс окружающим.
  ЕА после спектакля Верико устроила банкет, и они с кузеном до утра вспоминали детствоЕ
  Между прочим. Раз уж вспомнил про Алекса, не могу не рассказать и про Гамлета. Года за два до войны в Марджановском театре, в финальном акте спектакля лДама с камелиями», когда Маргарита Готье произносила свой предсмертный монолог, вдруг раздалось громкое: лЫ-ыЕ Ы-ыЕ»
  Верико - она играла Маргариту - глянула в зал и еле удержалась, чтобы не рассмеяться.
  В пятом ряду партера басом рыдал пятидесятилетний толстый милиционер. (Это был младший сержант милиции Гамлет Мамия, тот самый, который потом подарил барана. Билет в театр ему дал кто-то, кто сам не смог пойти.)
  С тех пор Гамлет не пропускал ни одного спектакля лДамы с камелиями» и каждый раз в финальной сцене громко рыдал. И Верико еле удерживалась от смеха. Когда Гамлет заревел в пятый раз, Верико попросила администратора театра объяснить этому обормоту, что так громко переживать во время спектакля нельзя.
  - Не могу не плакать, - сказал Гамлет администратору, когда тот нашел его после спектакля. - Женщину очень жалко.
  - Тогда вообще не приходи. Ты своим ревом мешаешь актрисе играть. Понял?
  - Понял.
  Перед началом следующего спектакля администратор доложил Верико, что все в порядке - обормота в театре нет. Но в последнем акте откуда-то сверху опять донеслось знакомое: Ы-ыЕ Ы-ыЕ"
  Это младший сержант милиции Гамлет Мамия, чтобы не мешать Верико, купил билет на галерку в самый последний ряд.
  - Бог с ним, - решила Верико и велела выдавать ему контрамарки. Она была актрисой, и рыдания Гамлета были ей все-таки приятны. С тех пор Гамлет не пропускал ни одного спектакля с участием Верико. И каждый раз рыдалЕ
  Мама и Верико были очень дружны и скучали друг без друга. Часто разговаривали по телефону, писали письма, и мама каждый год обязательно ездила в Тбилиси повидаться с сестрой.
  Первого мая восьмидесятого года мне позвонила Верико: лГия, прилетай. Меричка заболела». Я успел на последний самолет, прилетел в Тбилиси, мама в больнице - инсульт. И, пока она болела, я на каждые выходные летал в Тбилиси (совсем там остаться не мог, монтировал картину в Москве). Когда болеют близкие, всегда кажется - есть лекарство, которое может помочь, и я доставал и привозил импортные лекарства.
  В тот раз я привез американское. Поднялся к маме в палату, а там, как всегда, сидят Верико (она приходила каждый день) и медсестра Тамара (я ее привез из Москвы, и она неотлучно дежурила при маме, даже в город ни разу не вышла).
  - Вот, мама, новое лекарство. Теперь ты поправишься.
  - Зачем? - после инсульта мама говорила плохо, с трудом можно было разобрать слова. - Я уже старая, дайте мне умереть.
  Маме тогда было семьдесят шесть.
  - Какая ты старая? Вот посмотри на свою сестру. Она старше тебя на четыре года, а каждый день к тебе приходит, приносит еду, фрукты, - сама тащит, пешком, в гору. А вечером еще в театре играет. И еще на всех орет.
  - На семь, - говорит мама.
  - Что на семь?
  - Старше.
  - На четыре, - говорит Верико.
  - На семь.
  - На четыре!
  - На семьЕ
  - Дура! - закричала Верико. - С детства была дурой, так и осталась!
  И выбежала из палаты.
  А через пять минут вернулась и стала кормить маму с ложечки.
  Потом я выяснил, что Верико действительно убавила себе в паспорте три года. ЖенщинаЕ
  Между прочим. Когда моей дочке Ланочке было пять лет, я повел ее в зоопарк. Посмотрели мы птиц, слонов, обезьян. А к хищникам я решил ее не водить: маленькая девочка, еще испугается.
  - А почему вон туда не идем? - спросила Ланочка. - Мы там не были.
  - Там львы, тигры, волки, - сказал я. - Да ну их, они злые.
  - Нет, пойдем. Пусть они тоже на меня посмотрят.
  Она пришла не на зверей смотреть, а себя им показать. Женщина - в любом возрасте женщина.
  После смерти мамы Верико часто говорила:
  - Господи, как мне надоело жить! Как надоело стареть! Когда Бог меня заберет? Умирать надо вовремя.
  Я лежал в Москве в больнице с язвой желудка, когда Галя принесла мне письмо от Верико, которое кончалось так: лЕсли бы ты знал, Гиечка, как мне хочется жить!»
  И буквально через час нам позвонили: Верико умерла!
  ЕВерико Анджапаридзе хоронили даже с большими почестями, чем итальянцы Анну Маньяни. Гроб несли на руках из театра через весь Тбилиси. На улицах стояли сотни и сотни тысяч людей - и все аплодировали. И дорога до кладбища - двенадцать километров - была усыпана цветами. А из репродукторов - их установили через каждые сто метров - звучал родной голос Верико. Она читала монологи, стихиЕ
  Став режиссером, я уже не останавливался у Верико - жил в гостинице. Но из аэропорта я обязательно сначала заезжал к Верико.
  Когда я после ее смерти первый раз прилетел в Тбилиси, я по привычке сказал: лК Верико». Друзья повезли меня на кладбищеЕ

«««Назад | Оглавление | Каталог библиотеки | Далее»»»