«««Назад | Оглавление | Каталог библиотеки | Далее»»»

Прочитано: 84%

108.110. ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ ТОМ

  "Иногда человек совершенно не в силах объяснить, что такое пууль-па",- учит нас Боконон. В одной из КнигБоконона он переводит слово пууль-па как дождь из дерьма, а в другой - как гневбожий.
  Из слов Фрэнка, брошеных перед тем, как он хлопнул дверью, я понял, что республика Сан-Лоренцо и трое Хониккеров были не единственными владельцами льда-девятьЕ
  Муж Анджелы передал секрет США, а Зика - своему посольству.
  Слов у меня не нашлосьЕ
  Я склонил голову, закрыл глаза и стал ждать, пока вернется Фрэнк с немудрящим инструментом, потребным для очистки одной спальни, той единственной спальни из всех земных спален, которая была отравлена льдом-девять. Сквозь смутное забытье, охватившее меня мягким облаком, я услышал голос Анджелы. Она не пыталась защитить себя, она защищала Ньюта: "Он ничего не давал этой лилипутке, она все украла!"
  Мне ее довод показался неубедительным.
  "На что может надеяться человечество,- подумал я,- если такие ученые, как Феликс Хониккер, дают такие игрушки, как леддевять, таким близоруким детям, а ведь из них состоит почти все человечество?"
  И я вспомнил Четырнадцатый том сочинений Боконона - прошлой ночью я его прочел весь целиком. Четырнадцатый том озаглавлен так:
  "Может ли разумный человек, учитывая опыт прошедших веков, питать хоть малейшую надежду на светлое будущее человечества?"
  Прочесть Четырнадцатый том недолго. Он состоит всего из одного слова и точки: "Нет".

109.111. ВРЕМЯ ИСТЕКЛО

  Фрэнк вернулся с метлами, совками, с автогеном и примусом, с добрым старым ведром и резиновыми перчатками.
  Мы надели перчатки, чтобы не касаться руками льда-девять. Фрэнк поставил примус на ксилофон божественной Моны, а наверх водрузил честное старое ведро.
  И мы стали подбирать самые крупные осколки льда-девять, и мы их бросали в наше скромное ведро, и они таяли. Они становились доброй старой, милой старой, честной нашей старой водичкой.
  Мы с Анджелой подметали пол, крошка Ньют заглядывал под мебель, ища осколки льда-девять: мы могли их прозевать. А Фрэнк шел за нами, поливая все очистительным пламенем автогена.
  Бездумное спокойствие сторожей и уборщиц, работающих поздними ночами, сошло на нас В загаженном мире мы по крайней мере очищали хоть один наш маленький уголок.
  И я поймал себя на том, что самым будничным тоном расспрашиваю Ньюта, и Анджелу, и Фрэнка о том сочельнике, когда умер их отец, и прошу рассказать мне про ту собаку.
  И в детской уверенности, что они все исправят, очистив эту комнату, Хониккеры рассказали мне эту историю.
  Вот их рассказ.
  В тот памятный сочельник Анджела пошла в деревню за лампочками для елки, а Ньют с Фрэнком вышли пройтись по пустынному зимнему пляжу, где и повстречали черного пса. Пес был ласковый, как все охотничьи псы, и пошел за Фрэнком и крошкой Ньютом к ним домой.
  Феликс Хониккер умер - умер в своей белой качалке, пока детей не было дома. Весь день старик дразнил детей намеками на леддевять, показывая им небольшую бутылочку, на которую он приклеил ярлычок с надписью:
  "Опасно!Лед-девять!Беречьотвлаги!"
  Весь день старик надоедал своим детям такими разговорами:
  - Ну же, пошевелите мозгами!-говорил он весело.- Я вам уже сказал: точка таяния у него сто четырнадцать, запятая, четыре десятых по Фаренгейту, и еще я вам сказал, что состоит он только из водорода и кислорода. Как же это объяснить? Ну подумайте же! Не бойтесь поднапрячь мозги! Они от этого не лопнут.
  - Он нам всегда говорил "напрягите мозги",- сказал Фрэнк, вспоминая прежние времена.
  - А я и не пыталась напрягать мозги уже не помню с каких лет,- созналась Анджела, опираясь на метлу.- Я даже слушать не могла, когда он начинал говорить про научное. Только кивала головой и притворялась, что пытаюсь напрячь мозги, но бедные мои мозги потеряли всякую эластичность, все равно что старая резина на поясе.
  Очевидно, прежде чем усесться в свою плетеную качалку, старик возился на кухне - играл с водой и льдом-девять в кастрюльках и плошках. Наверно, он превращал воду в лед-девять, а потом снова лед превращал в воду, потому что с полок были сняты все кастрюльки и миски. Там же валялся термометр - должно быть, старик измерял какую-то температуру.
  Наверно, он собирался только немного посидеть в кресле, потому что оставил на кухне ужасный беспорядок. Посреди этого беспорядка стояла чашка, наполненная до краев льдом-девять. Несомненно, он собирался растопить и этот лед, чтобы оставить на земле только осколок этого сине-белого вещества, закупоренного в бутылке, но сделал перерыв.
  Однако, как говорит Боконон, "каждый человек может объявить перерыв, но ни один человек не может сказать, когда этот перерыв окончится".

110.112. СУМОЧКА МАТЕРИ НЬЮТА

  - Надо бы мне сразу, как только я вошла, понять, что отец умер,- сказала Анджела, опершись на метлу.- Качалка ни звука не издавала. А она всегда разговаривала, поскрипывала, даже когда отец спал.
  Но Анджела все же решила, что он уснул, и ушла убирать елку.
  Ньют и Фрэнк вернулись с черным ретривером. Они зашли на кухню - дать собаке поесть. И увидали, что всюду разлита вода.
  На полу стояли лужи, и крошка Ньют взял тряпку для посуды и вытер пол. А мокрую тряпку бросил на шкафчик.
  Но тряпка случайно попала в чашку со льдом-девять, Фрэнк решил, что в чашке приготовлена глазурь для торта, и, сняв чашку, ткнул ее под нос Ньюту - посмотри, что ты наделал.
  Ньют оторвал тряпку от льда и увидел, что она приобрела какой-то странный металлический змеистый блеск, как будто она была сплетена из тонкой золотой сетки.
  - Знаете, почему я говорю "золотая сетка"?- рассказывал Ньют в спальне "Папы" Монзано.- Потому что мне эта тряпка напомнила мамину сумочку, особенно на ощупь.
  Анджела прочувствованно объяснила, что Ньют в детстве обожал золотую сумочку матери. Я понял, что это была вечерняя сумочка.
  - До того она была необычная на ощупь, я ничего лучшего на свете не знал,- сказал Ньют, вспоминая свою детскую любовь к сумочке.- Интересно, куда она девалась?
  - Интересно, куда многое девалось,- сказала Анджела. Ее слова эхом отозвались в прошлом - грустные, растерянные.
  А с тряпкой, напоминавшей на ощупь золотую сумочку, случилось вот что: Ньют протянул ее собаке, та лизнула - и сразу окоченела. Ньют пошел к отцу - рассказать ему про собаку - и увидел, что отец тоже окоченел.

111.113. ИСТОРИЯ

  Наконец мы убрали спальню "Папы" Монзано.
  Но трупы надо было еще вынести на погребальный костер. Мы решили, что сделать это нужно с помпой и что мы отложим эту церемонию до окончания торжеств в честь "Ста мучеников за демократию".
  Напоследок мы поставили фон Кенигсвальда на ноги, чтобы обезвредить то место на полу, где он лежал. А потом мы спрятали его в стоячем положении в платяной шкаф "Папы".
  Сам не знаю, зачем мы его спрятали. Наверно, для того, чтобы упростить картину.
  Что же касается рассказа Анджелы, Фрэнка и Ньюта, того, как они в тот сочельник разделили между собой весь земной запас льда-девять, то, когда они подошли к рассказу об этом преступлении, они как-то выдохлись. Никто из них не мог припомнить, на каком основании они присвоили себе право взять лед-девять. Они рассказывали, какое это вещество, вспоминали, как отец требовал, чтобы они напрягли мозги, но о моральной стороне дела ни слова не было сказано.
  - А кто его разделил?- спросил я.
  Но у всех троих так основательно выпало из памяти все событие, что им даже трудно было восстановить эту подробность.
  - Как будто не Ньют,- наконец сказала Анджела.~ В этом я уверена.
  - Наверно, либо ты, либо я,- раздумчиво сказал Фрэнк, напрягая память.
  - Я сняла три стеклянные банки с полки,- вспомнила Анджела.А три маленьких термоса мы достали только назавтра.
  - Правильно,- согласился Фрэнк.- А потом ты взяла щипчики для льда и наколола лед-девять в миску.
  - Верно,- сказала Анджела.- Наколола. А потом кто-то принес из ванной пинцет.
  Ньют поднял ручонку:
  - Это я принес.
  Анджела и Ньют сейчас сами удивлялись, до чего малыш Ньют оказался предприимчив.
  - Это я брал пинцетом кусочки и клал их в стеклянные баночки,- продолжал Ньют. Он не скрывал, что немного хвастает этим делом.
  - А что же вы сделали с собакой? - спросил я унылым голосом.
  - Сунули в печку,- объяснил мне Фрэнк.- Больше ничего нельзя было сделать.
  "История!- пишет Боконон.- Читай и плачь!,"

112.114. "КОГДА МНЕ В СЕРДЦЕ ПУЛЯ ЗАЛЕТЕЛА"

  И вот я снова поднялся по винтовой лестнице на свою башню, снова вышел на самую верхнюю площадку своего замка и снова посмотрел на своих гостей, своих слуг, свою скалу и свое тепловатое море.
  Все Хониккеры поднялись со мной. Мы заперли спальню "Папы", а среди челяди пустили слух, что "Папе" гораздо лучше.
  Солдаты уже складывали похоронный костер у крюка. Они не знали, зачем его складывают.
  Много, много тайн было у нас в тот день.
  Дела, дела, дела.
  Я подумал, что торжественную часть уже можно начинать, и велел Фрэнку подсказать послу Минтону, что пора произнести речь.
  Посол Минтон подошел к балюстраде, нависшей над морем, неся с собой венок в футляре. И он сказал поразительную речь в честь "Ста мучеников за демократию". Он восславил павших, их родину, жизнь, из которой они ушли, произнося слова "Сто мучеников за демократию" на местном наречии. Этот обрывок диалекта прозвучал в его устах легко и грациозно.
  Всю остальную речь он произнес на американо-английском языке. Речь была записана у него на бумажке - наверно, подумал я, будет говорить напыщенно и ходульно. Но когда он увидел, что придется говорить с немногими людьми, да к тому же по большей части с соотечественниками - американцами, он оставил официальный тон.
  Легкий ветер с моря трепал его поредевшие волосы.
  - Я буду говорить очень непосольские слова,- объявил он,- я собираюсь рассказать вам, что я испытываю на самом деле.
  Может быть, Минтон вдохнул слишком много ацетоновых паров, а может, он предчувствовал, что случится со всеми, кроме меня. Во всяком случае, он произнес удивительно боконистскую речь.
  - Мы собрались здесь, друзья мои,- сказал он,- чтобы почтить память "Сита мусеники за зимокарацию", память детей, всех детей, убиенных на войне. Обычно в такие дни этих детей называют мужчинами. Но я не могу назвать их мужчинами по той простой причине, что в той же войне, в которой погибли "Сито мусенкки за зимокарацию", погиб и мой сын.
  И душа моя требует, чтобы я горевал не по мужчине, а по своему ребенку.
  Я вовсе не хочу сказать, что дети на войне, если им приходится умирать, умирают хуже мужчин. К их вечной славе и нашему вечному стыду, они умирают именно как мужчины, тем самым оправдывая мужественное ликование патриотических празднеств.
  Но все равно все они - убитые дети.
  И я предлагаю вам: если уж мы хотим проявить искреннее уважение к памяти ста погибших детей Сан-Лоренцо, то будет лучше всего, если мы проявим презрение к тому, что их убило, иначе говоря - к глупости и злобности рода человеческого.
  Может быть, вспоминая о войнах, мы должны были бы снять с себя одежду и выкраситься в синий цвет, встать на четвереньки и хрюкать, как свиньи. Несомненно, это больше соответствовало бы случаю, чем пышные речи, и реяние знамен, и пальба хорошо смазанных пушек.
  Я не хотел бы показаться неблагодарным - ведь нам сейчас покажут отличный военный парад, а это и в самом деле будет увлекательное зрелище.
  Он посмотрел всем нам прямо в глаза и добавил очень тихо, словно невзначай:
  - И ура всем увлекательным зрелищам!
  Нам пришлось напрячь слух, чтобы уловить то, что Минтон добавил дальше:
  - Но если сегодня и в самом деле день памяти ста детей, убитых на войне,- сказал он,- то разве в такой день уместны увлекательные зрелища?
  "Да",- ответим мы, но при одном условии: чтобы мы, празднующие этот день, сознательно и неутомимо трудились над тем, чтобы убавить и глупость, и злобу в себе самих и во всем человечестве.
  - Видите, что я привез?-спросил он нас.
  Он открыл футляр и показал нам алую подкладку и золотой венок. Венок был сплетен из проволоки и искусственных лавровых листьев, обрызганных серебряной автомобильной краской.
  Поперек венка шла кремовая атласная лента с надписью "Pro patria!"*. /* "За Родину!" (лат)/
  Тут Минтон продекламировал строфы из книги Эдгара Ли Мастерса "Антология Спун-рйвер". Стихи, вероятно, были совсем непонятны присутствовавшим тут гражданам Сан-Лоренцо, а впрочем, их, наверно, не поняли и Лоу Кросби, и его Хэзел, и Фрэнк с Анджелой тоже.
  Я первым пал в бою под Мишенери-Ридж.
  Когда мне в сердце пуля залетела,
  Я пожалел, что не ^тался дома,
  Не сел в тюрьму за то, что крал свиней
  У Карла Теннери, а взял да убежал
  На фронт сражаться.
  Уж лучше тыщу дней сидеть у нас в тюрьме,
  Чем спать под мраморным крылатым истуканом,
  Спать под плитой гранитной, где стоят
  Слова "Pro patria!".
  Да что же они значат?
  - Да что же они значат? - повторил посол Хорлик Минтон.- Эти слова значат: "За родину!" За чью угодно родину,- как бы невзначай добавил он.
  - Этот венок я приношу в дар от родины одного народа родине другого народа. Неважно, чья это родина. Думайте о народеЕ
  И о детях, убитых на войне.
  И обо всех странах.
  Думайте о мире.
  И о братской любви.
  Подумайте о благоденствии.
  Подумайте, каким раем могла бы стать земля, если бы люди были добрыми и мудрыми.
  И хотя люди глупы и жестоки, смотрите, какой прекрасный нынче день,- сказал посол Хорлик Минтон.- И я от всего сердца и от имени миролюбивых людей Америки жалею, что "Сито мусеники за зимокарацию" мертвы в такой прекрасный день.
  И он метнул венок вниз с парапета.
  В воздухе послышалось жужжание. Шесть самолетов военновоздушного флота Сан-Лоренцо приближались, паря над моим тепловатым морем.
  Сейчас они возьмут под обстрел чучела тех, про кого Лоу Кросби сказал, что это "фактически все, кто был врагом свободы".

«««Назад | Оглавление | Каталог библиотеки | Далее»»»