Sponsor's links:
Sponsor's links:

Биографии : Детская литература : Классика : Практическая литература : Путешествия и приключения : Современная проза : Фантастика (переводы) : Фантастика (русская) : Философия : Эзотерика и религия : Юмор


«««Назад | Оглавление | Каталог библиотеки | Далее»»»

прочитаноне прочитано
Прочитано: 89%

***


  Сборник лДублинцы», одна из самых ранних работ кашкинского коллектива, и сейчас поражает удивительной свободой и красочностью речи. Вот лОблачко» в переводе Марии Павловны Богословской. Если не знать, что это перевод, поневоле обманешься, кажется, будто эта проза создана прямо по-русски.
  Галлахер пошел в гору. Это сразу было видно по его повадкам завзятого путешественникаЕ и развязному тонуЕ (у него) золотое сердцеЕНе шутка - иметь такого друга.
  Все это - из первого же короткого абзаца, и во всем та прекрасная, ключевой чистоты простота и ясность, какая доступна, казалось бы, лишь таланту, творящему свое родное, на родном языке. Даже не верится, что переводчику хоть изредка приходилось заглядывать в словарь, искать соответствий подлиннику.
  Галлахера обычно называли шалопаем (wild). И верноЕ - так, очень к месту, совсем непривычно передано привычное of course. Занимал деньги направо и налево (borrowed money on all sides). лОдна минута перерыва, ребята, - говорил он беспечно. - Дайте мне пораскинуть мозгами». Последняя находка просто неподражаема! В английском языке немало оборотов со словом cap (шапка): черную шапочку (black cap) надевает судья, объявляя смертный приговор, dunseТs cap (дурацкий бумажный колпак) надевали в наказание лентяям-школьникам, FortunatusТs cap - волшебная шапочка, исполняющая любое желание владельца (вспомним нашу сказочную шапку-невидимку). WhereТs my considering cap - остроумное изобретение Джойса - буквально где моя соображательная шапка, то есть примерно где моя сообразительность, и непринужденным лдайте пораскинуть мозгами» Мария Павловна сполна передала интонацию и эмоциональную окраску подлинника.
  Еще из речи того же Галлахера: лЧего твоя душа npocum?» (What will you have?), лЯ сегодня видел кое-кого из старой шатии» (old gang), лНу уж, доложу я тебе! Не для таких божьих коровок, как ты» (Hot stuff! Not for a pious chap like you), лЯ женюсь только на деньгахЕ или - слуга покорный» (or she wonТt do for me).

***


  Без конца можно бы цитировать лКрасное и черное» в переводе М. Богословской и С. Боброва. Почти полвека назад по сравнению со старым переводом это было открытие: блестяще переданы не только основные лцвета времени» (как определил это в своей книге о Стендале известный литературовед А.Виноградов) - переданы малейшие оттенки Стендалевой палитры. Жива, достоверна речь каждого персонажа, будь то грубый мужлан или лукавый иезуит, набожная провинциалочка, страдающая от того, что не удержалась на стезе добродетели, или великосветская красавица. А как раскрыт внутренний мир самого Жюльена Сореля, мир тончайших душевных движений во всей внезапности их переходов! Так верно и правдиво передать все это в переводе можно было, лишь в совершенстве владея стихией русского слова.
  Одна оговорка. Обычно у кашкинцев переводы, сделанные не одним, а двумя мастерами, - это дуэты равных. Мне посчастливилось видеть, как работала В.М.Топер - редактор лКрасного и черного», и, справедливости ради, не могу не вспомнить: в дуэте переводчиков Стендаля первой скрипкой бесспорно была Мария Павловна.

***


  Вспоминается и другое: в лСаге о Форсайтах» один из самых богатых по разнообразию языка - ее перевод романа лВ петле». Вполне реалистически, подчас беспощадно выписан Сомс, цинично преследующий сбежавшую от него Ирэн, а затем расчетливо выбирающий себе в жены подходящую мать для будущего наследника, столь же убедительны портрет и речь его избранницы: кокетливая француженка Аннет не менее расчетлива - вся в мамашу, деловитую владелицу ресторана. Соответственно все они поступают и разговаривают в переводе.
  По-иному насмешливы характеристики другой пары. лСветский человек» в кавычках Монтегью Дарти, беспутный гуляка, часто сбивается на жаргон лошадника - и не только на скачках (лошадка класснаяЕ ставлю в лоб, на первое место), но и дома. Заплетающимся языком заявляет он жене, что ему совершенно наплевать, ж-живет она или н-не живет, покуда она не скандалитЕ Если он не имеет права взять жемчуг, который он ей с-сам подарил, то кто же имеет? (Жемчуг жены он подарил своей девочке). Если Уинифрид в-возражает, он ей перережет горло. А что тут такого? What was the matter with that?
  А у его чопорной супруги Уинифрид, урожденной Форсайт, когда события застают ее врасплох или лопается терпение, с языка срывается какая-нибудь новинка, к примеру, здесь же, в ответ мужу: лТы, Монти, предел всему». (Несомненно, это выражение употреблялось впервые - так-то под влиянием обстоятельств формируется язык), - с усмешкой в скобках замечает Голсуорси.
  Следующее поколение - бойкий беспечный Вэл, милая своенравная Холли, упрямица Джун - крохотный сгусток напористой энергии, из лучших побуждений бестактно встревающая во все чужие дела, - обрисованы в другом ключе и чаще всего вызывают добродушную улыбку. Нельзя не оценить уже одно название главы о знакомстве Вэла с Холли: лThe colt and the filly», буквально - Жеребенок и молодая кобылка, в переводе - Стригунок находит подружку.
  А для Ирэн и Джолиона, в полном согласии с автором, переводчик подбирает мягкие, пастельные тона, всюду соблюдается интонация Голсуорси, чаще всего лирическая, тонко поэтичная.
  Дарованию М.Богословской равно подвластны были и классика, и современность. О Стендале я уже упоминала. Также с участием С.Боброва перевела она лПовесть о двух городах» Диккенса, три пьесы Шоу. Кроме рассказов в сборнике лДублинцы» среди ее работ роман того же Джойса лПортрет художника в юности» и лОсквернитель праха» Фолкнера. Вот автор, который, как и Джойс, недаром считается у переводчиков одним из труднейших, но лОсквернитель праха» переведен воистину блистательно!

***


  Какими малыми, незаметными штрихами порой достигается цельность картины, психологического образа! Сейчас про многое, пожалуй, скажут - это, мол, пустяк, естественный ход мысли. Не устану повторять: полвека назад до таких малостей надо было еще додуматься, дойти художническим чутьем.
  Вспомните лЛебединую песню» Сомса в лСаге о Форсайтах» (перевод М.Лорие). Как нагляден и убедителен воссозданный по-русски образ. Долго Сомc был бесчеловечно сухим, жестоким в своем себялюбии собственником, а вот смерть его человечна. Сперва он кидается в огонь, спасая свои картины, но ведь они теперь для него выше, чем просто собственность, это - искусство, которое он научился понимать и любить. А потом он кидается навстречу смерти, опять же спасая свое, но эта ценность воистину дорога, самое высокое: жизнь и будущее дочери. Поневоле вместе с автором прощаешь под конец многое этому собственнику, когда он, ставший в страдании добрее и мудрее, требует от нее последней платы - уже не в силах сказать ни слова, одним только взглядом, который лстановился все глубже». И, поняв силу и смысл этого взгляда, Флер вдруг говорит как маленькая: Yes, Dad; I will be good. У Марии Федоровны Лорие единственно верное, притом близкое даже по звучанию: Да, папа, я больше не буду. Разве лишь закоренелый формалист былых времен сделал бы не от противного, а буквально: лЯ буду хорошая (послушная)». Но сколько в переводе лСаги» животворных искорок, которые добыть было куда труднее.
  Прежде всего ими-то и создает М.Лорие в лПробуждении» и внешний и, главное, психологический портрет маленького Джона Форсайта. В мальчугане пробуждается ощущение любви и красоты, просыпается будущий поэт. И с первых строк найдены интонации, слова, приемы, благодаря которым звучит в нужном ключе вся мелодия - детская и вместе с тем поэтичная.
  Волосы его светились, светились и глаза - это здесь вернее, чем блестели или сияли, как чаще всего переводится shine, ведь Джон сам поистине - светлая душа. И хотя в подлиннике не прямой повтор, a his hair was shining, and his eyes, по-русски естественнее делать не буквально и глаза (тоже), а повторить глагол.
  Ты меня любишь? - спрашивает мальчик, и мать, разумеется, отвечает, что любит. Ему этого мало, он допытывается: Очень-очень? И ответ: Очень-очень. Английское Ever so передано единственно верным русским оборотом - естественным для ребенка удвоением.
  То же - когда Джона мучит кошмар: he - he - couldnТt get out - никак-никак не мог вылезти.
  Тот же прием - когда Джону не спится, мешает лунный луч: вошел в комнату и вот двигается к нему медленно-медленно, как будто живой (ever so slowly). Слушая игру Ирэн на рояле, мальчик еще и лакомится пирожным: от него музыка стала гораздо лучше, объясняет он матери, и очень правильно в его устах лучше, а не красивее, хотя в подлиннике It made (оно сделало!) музыку ever so more beautiful. А как великолепно начинаются в переводе самые первые в жизни Джона стихи: Луна была лунистая. The moony moon. Он ведь сам сочинил это (хотя в английском и есть значение moony - лунный, освещенный луной), и русская находка передает всю неожиданную прелесть его первого поэтического ощущения.
  О матери: Она была очень нужная - вместо буквального драгоценная (precious) дан доподлинно ребячий оборот, Джон ведь в разлуке с матерью, она ему сейчас нужна даже больше, чем всегда. А вернувшийся после той же разлуки отец в глазах сына таков, каким помнился, - совсем как настоящий (exactly like life). Джун настолько старше Джона, что он и называет-то ее тетей, а не сестрой, so old that she had grown out the relationship - уж конечно, не к месту было бы дословное переросла эту степень родства (выросла из). В переводе очень верно и по существу, и по интонации: до того старая,что уже не годится в сестры.
  Достоверен и образ нянюшки с ее просторечием: она полагает, что общество других детей пошло бы Джону очень даже на пользу (would do him a world of good), а о причудах мальчугана в переломную для него весну сказано: сильно досталось его коленкам, костюмам и нянюшкиному терпению (Еspring, extremely hard on his knees и т. д.) - разумеется, скучно и книжно в применении к ним обоим было бы какое-нибудь исключительно, крайне трудная или тяжелая весна!
  Мать вынимает из чемодана пакеты, еще не известно, что в них, но ясно: привезены подарки, и потому пакеты не подозрительны (suspicious), а заманчивы.
  Джон рассказывает, что Джун водила его в церковь. I came over so funny - оборот очень не прост, в переводе ему стало так странно.
  - Ты всех любишь? - спрашивает сына Ирэн, и он, подумав, отвечает: Немножко - да. Конечно же, не мог он ответить что-нибудь канцелярское вроде лдо известной степени», хотя буквалист, возможно, побоялся бы уйти далеко от up to a point. А для маленького Джона это немножко вполне естественно, и правильно, что вскоре оно возникает в его речи из другого, но близкого по интонации оборота: I donТt want to grow up much: Я не хочу совсем вырасти, только немножко. И так же естественно, когда он просит разрешения оставить на ночь дверь спальни приотворенной, его обычным словом отвечает мать: Just a little - Да, немножко.
  Джон переспрашивает, почему родители не ходят в церковь - Why donТt you. Здесь do всего лишь заменяет глагол, который по-русски в речи, тем более детской, повторять незачем: и переведено не Почему не ходите, а просто: А почему? Еще один из мельчайших приемов, которыми достигается правда разговора и образа.
  Мать говорит о Джоне отцу: heТs imaginative, у него богатое воображение. А перед тем мальчик берет на кухне ломтик сыра, печенье, две сливы - достаточно припасов для игры, для шлюпки, чтобы съесть их in some imaginative way - то же слово передано иначе: он съедает все это как-нибудь поинтереснее.
  Интонацией передается обычный в английском курсив. Ну и силач ты, Джон, You are strong - охнула Ирэн, когда сынишка стиснул ее в объятиях, Ну и загорел же ты, You are brown - слова отца. Но всего важней в лПробуждении», конечно, интонации самого мальчика.
  лОткрытие, что мать его красива, было тайной, которую, он чувствовал, никто не должен узнать» - тут радует и тайна, заменяющая классическое по законам чужого языка местоимение (The discovery that his mother was beautiful was one he felt must absolutely be kept to himself), радует и ход от противного: буквальное держать тайну, открытие про себя, пожалуй, еще свойственно взрослому, но едва ли мальчику. По той же причине, к счастью, обошлось без абсолютно, хотя вообще иностранных слов в лСаге» немало, их еще избегали не всегда и не все.
  Даже простые на нынешний взгляд приемы тогда, в середине 30-х годов, оказывались находкой. В устах или мыслях мальчугана suppose, конечно, не допустим, предположим, даже не что, если, а еще непосредственней, по-детски: а вдругЕ
  И в другой раз он вздыхает: All right I suppose I must put up with it - в переводе нет ни полагаю, ни должен, сказано безошибочно: Ну что ж, придется потерпеть.
  Перед сном мальчик нарочно раздевается медленно: so as to keep her there, буквально: чтобы задержать мать, в переводе: чтобы она подольше не уходила.
  И когда ему снится страшный сон о большой черной кошке, он думает так, как свойственно ребенку: лМолоко ведь было кошкино, и он дружески протянул руку, чтобы погладить ее». Диковато было бы сюда, в его восприятие вставить по-русски существо, животное, ведь английское the creature тут просто она, та самая кошка, что и обозначено артиклем.
  Позже, вспомнив этот сон, он похвастает: I wasnТt afraid, really, of course. Я и не испугался, по правде-то - опять чисто по-ребячьи, интонация верна как раз благодаря отходу от буквального конечно и по-настоящему.
  лМне спать хочется, а если ты не придешь, расхочется». IТm sleepy nowЕ I shanТt be sleepy soon. Он так торопит эту минуту, что, хотя еще недавно любовался матерью, теперь уже ее глаза, ее улыбка - It was unnecessary, все это было ни к чему. Все кончилось к лучшему (most satisfactory), только пусть бы уж она поскорее (а не буквально и по-взрослому: она должна поторопиться - she must hurry up!).
  Ирэн умело, тактично учит сына музыке, и ему не терпится, не пропадает желание овладеть этой техникой. Буквально: он жаждет превратить десяток больших пальцев в восемь обыкновенных (he remained eager to convert ten thumbs into eight fingers). Игру на противопоставлении thumbs и fingers передать нелегко, thumb по-английски связано с неуклюжестью, непроворством (heТs all thumbs равно нашему руки-крюки). В переводе: у него не пропадала охота приучать свои пальцы к повиновению.
  Мальчуган разыгрывает пирата, индейца, отважного капитана из книжки, ведет одинокую жизнь лкак будто» - у автора лmake-believe» тоже в кавычках; может быть, стоило бы, не опасаясь обвинения в слащавости, сделать понарошку. Но как прекрасно передан тот же оборот, когда Джон поверяет матери свое открытие, то самое: что есть красота. You are it, really, and all the rest is make-believe. лЯ знаю, - сказал он таинственно, - это ты, а все остальное это только так».
  Когда мать в первый раз, уложив Джона, оставила его одного, отдельной строкой стоят три слова: Then time began. И так выразительно томящее мальчика ощущение передано по-русски: не буквально началось, а - тогда потянулось время. Так же томительно ему ждать в конце, и, отступя немного от буквы, М.Лорие опять верно передает дух, настроение повтором того, прежнего: не казалось это все очень долго (It all seemed very long), но - время тянулось.
  Век-полтора назад того, кого любят - женщину ли, ребенка ли, - часто называли лангел мой». Но в переводе современной книги Ирэн (которая притом вовсе не отличается набожностью) вместо буквального angel говорит малышу родной мой - звучит это и естественней, и ласковей.
  А разбудив Джона, когда его мучил кошмар, она говорит: There! There! ItТs nothing. В каком-то другом случае довольно было бы перевести лНичего, ничего», но тут слишком сильно потрясение сынишки, и утешает она его еще ласковей, как совсем маленького: Ну, ну, все прошло.
  И как верны самые последние строки перевода: мать лежала без сна и loved him with her thoughts - любила его не мыслями буквально, но всеми помыслами, а Джон погрузился в безмятежный сон, который round off his past - опять же не закончил, завершил его прошлое, это по-русски вышло бы странновато о ребенке, но - который отделил его от прошлого.
  Черточка за черточкой в лПробуждении» воссоздан живой, теплый образ маленького Джона. Эти прекрасные страницы, так же как лПоследнее лето Форсайта», интерлюдии в лСовременной комедии» и завершающий ее роман лЛебединая песня», как лБольшие надежды» Диккенса, романы С.Моэма и его автобиографическая книга лПодводя итоги», как лПод сетью» Айрис Мэрдок, накрепко запоминаются среди переводов М.Ф.Лорие.
  Свет и сумрак Фицджеральда
  Раньше уже говорилось вкратце о Е.Д.Калашниковой, прекрасном переводчике Хемингуэя, Диккенса, Шоу. Среди многих и разных ее работ нельзя не назвать еще две: известные романы Ф. Скотта Фицджеральда лВеликий Гэтсби» и лНочь нежна». Они - из тех, где во всей полноте раскрылись талант и опыт зрелого мастера.
  Несколько примеров великолепной свободы речи у героев и автора.
  Веселье шло шумное - дым столбом, изрек молодой англичанин, и Дик согласился, что лучше не скажешь.
  При том, что удачность сказанного подчеркнута еще и согласием слушателя, нужен был - и найден - более выразительный оборот для jolly, означающего не просто веселье, а с оттенком лихости, чрезмерности.
  She was now what is sometimes called a лlittle wild thing». Значения wild из первых дикий, буйный (да еще при оговорке что называется) никак не годятся, в переводе отлично: У нее сейчас была, что называется, лрастрепана душа».
  В устах добровольного шута What are you doing here anyhow - не просто что вы здесь делаете, а какая нелегкая вас (сюда) принесла?
  Старшая сестра считала младшую gone coon - жаргонное определение конченого, пропащего человека. В переводе отпетая.
  В докторе взыграла кровь Тюильрийских гвардейцев (the blood rose).
  With a polite but clipped parting she threw off her exigent vis-a-vis - Вежливо, но решительно отделалась от приставучей собеседницы.
  Женщина разглядывает себя в зеркале - looked microscopically, микроскопически тут, разумеется, не буквально и по-русски не прозвучало бы ни правдоподобно, ни с оттенком иронии. В переводе - долго и дотошно изучала себяЕ
  Кажется, даже мастера-кашкинцы не все и не всегда с такой легкостью находили самую удачную замену подчас привычному, вошедшему в наш обиход иностранному слову. Е. Калашникова это делает поминутно, шутя, поневоле залюбуешься. Еще только один образчик:
  Еshe fell into a communicative mood and no one to communicate with. Помимо издавна знакомых, но все же присущих скорее технической литературе коммуникаций, у нас, заодно со многими другими паразитами речи, прижилась еще и всяческая коммуникабельность (он такой некоммуникабельный!!). Так вот, на Николь нашло (буквально) коммуникабельное, то бишь общительное настроение, желание с кем-нибудь пообщаться, поговорить, но (повторено!) общаться было не с кем, то есть рядом никого не оказалось. В переводе - ей вдруг захотелось с кем-то поговорить по душам,но было не с кем. И все настроение сохранилось, и стилистический повтор есть, причем повторено другое слово, то, что по-русски повторить легче, естественней.
  Он был до того отвратителен, что уже не внушал и отвращения, просто воспринимался как нелюдь (dehumanized) - смело до дерзости, а как выразительно!
  Когда автор играет словами, переводчик тоже за словом в карман не лезет, всегда находит что-то близкое и яркое. Компанию позабавило, что нового постояльца зовут S. Flesh (буквально плоть) - doesnТt he give you the creeps, и не выговоришь без содрогания, правда? - замечает Николь. И в переводе такое, что, пожалуй, и впрямь мороз по коже: С. Труп. Находка двойная: вместе с инициалом фамилия образует Струп, тоже приятного мало!
  They lived on the even tenor found advisable in the experience of old families of the Western world, brought up rather than brought out - Они привыкли к размеренному укладу,принятому в хороших домах на Западе, и воспитание не превратилось для них в испытание. Таких блесток в книге множество.

***


  Название лНочь нежна» - слова из лОды к соловью» Китса, смысл его: под видимой нежностью и красотой таится темное, отнимающее волю к жизни, влекущее к смерти. В романе все пагубное, тлетворное, смертоносное поначалу прикрыто жизнерадостными утренними или полуденными красками. Вот какой с первых страниц появляется начинающая, но уже знаменитая киноактриса, юная Розмэри:
  Всякий был бы приворожен розовостью ее ладоней, ее щек, будто освещенных изнутри. И дальше в переводе сохранен живой, цельный образ цветка, заключенный уже в самом имени. Сохранен благодаря оттенкам, присущим языку перевода, а не подлинника: ГлазаЕ влажно сияли (а не были влажные и сияющие - wereЕ wet and shining). Вся она трепетала (hovered delicately), казалось, на последней грани детства: без малого восемнадцать - уже почти расцвела, но еще в утренней росе. Сколько такта и поэзии в простой, словно бы, замене, верной образу подлинника. Не слишком поэтично было бы по-русски ее тело, почти созревшее (complete буквально скорее даже завершенное, а ведь английское body многозначно, гораздо шире первого по словарю значения), или роса еще оставалась на ней (the dew was still on her - тут, конечно, переносное, подразумевается свежесть юности).
  Все, что окружает Розмэри или увидено ее глазами, на первых порах под стать ей, все красиво и привлекательно: перед нами приятный уголок роскошного курорта, где красуется розовый отель. Пальмы - Deferential palms cools its flushed facade - не буквально почтительные и охлаждают, а услужливо притеняют его пышущий жаром фасад. Даже об этом фасаде сказано почти как о девичьем здоровом румянце, ведь страницей дальше подчеркнуто: у Розмэри румянец природный - лэто под самой кожей пульсировала кровь, нагнетаемая ударами молодого, крепкого сердца». И зной еще не в тягость, поэтому в переводе хотя на солнце пекся автомобиль и солнце это беспощадное, все же Средиземное море понемногу отдает ему не буквально pigments, а свою синеву.
  Даже для поезда находится поэтичная нотка: Его дыхание сдувало (stirred) пыль с пальмовых листьев. И the trees made a green twilight - не дословно деревья создавали (делали!) зеленый сумрак, а - над столиками зеленел полумрак листвы.
  На веранду выходили двериЕ номеров, откуда струился сон (exuding sleep).
  С первой встречи Розмэри восхищается четой Дайверов, автору тоже еще рано разочаровывать читателя, и вот как говорится о Николь: ее каштановые, как шерсть чау-чау, волосы мерцали и пенились (foaming and frothing) в свете ламп. И опять-таки ей под стать и, как говорится, к лицу стоять среди мохнато просвеченной солнцем огородной зелени (the fuzzy green light).
  Дорожка с бордюром из белого камня, за которым зыбилось душистое марево (intangible mist of bloom), вывела ее (а не просто она вышла, she came) на площадку над моремЕ по сторонам, в тени смоковниц, притаились дремлющие днем фонари (where there were lanterns asleep).
  Выбор каждого слова подчинен одной художественной задаче: создать в переводе образ такой же цельности, пока - постепенно - сам автор не раскроет смысл и подоплеку этой внешней прелести и нежности. А до тех пор мы смотрим чаще всего восторженными глазами Розмэри.
  Она влюблена в обоих Дайверов, прежде всего, понятно, в ДикаЕ eyes met and brushed like birdТs wing, дословно - глаза, взгляды коснулись (соприкоснулись), точно птичьим крылом. В переводе их взгляды встретились, точно птицы задели друг друга крылом. Малый грамматический сдвиг - и передана вся поэзия образа.
  Емагия южной ночи, таившаяся в мягкой поступи тьмы (soft-pawed night), в призрачном плеске далекого прибоя, left these things. Конечно же, в переводе не дословно покинула все это, эти вещи (по-английски-то вполне естественное, не столь лвещественно» материальное определение, а по-русски невозможно!) - нет, эта магия не развеялась, она перешла в Дайверов (melted into the two Divers)Е
  Во второй части романа, в возвращении к молодости эти двое поначалу и вправду гораздо привлекательней, и не только внешне.
  В начале 1917 года, когда с углем стало очень туго (difficult to find), Дик пустил на топливо все свои учебникиЕ засовывая очередной том в печкуЕ с веселым остервенением, словно знал про себя, что суть книги вошла в его плоть и кровь (that he was himself a digest of what was within the book). Тут в переводе все великолепно, а лучше всего лихая насмешливость лвеселого остервенения»: так ясен бесшабашный, уверенный в себе и своем призвании Дик Дайвер, еще не подточенный дальнейшей своей судьбой.
  И в прежней Николь он видел неповторимую свежесть ее юных губ (nothing had ever felt so young), вспоминал, как капли дождя матово светились на ее фарфоровой коже, точно слезы, пролитые из-за него и для него (rain like tears shed for him that lay upon her softly shining porcelain cheeks).
  Но события романа совершаются не вне времени и не в безвоздушном пространстве, а после мировой войны и в обществе, где все, включая талант и любовь, стало предметом купли-продажи. Это и определяет судьбы людей, развитие характеров.
  В пору лвеселого остервенения» Дик, прозванный тогда Счастливчиком, рассуждал: ему, мол, не пристало (canТt be) быть просто толковым молодым человеком, каких много, цельность натуры - недостаток для него, должна в нем быть (в духе послевоенного времени, вспомним - времени лпотерянного поколения») щербинка - тоже все отлично для he must be lessintact, even faintly destroyedЕ И тут же: Он высмеивал себя за подобные рассуждения, называя их пустозвонством и ламериканщиной» - так у него называлось всякое суесловие, не подкрепленное работой мозгаЕ
  А потом он не устоял, оказался куплен родичами Николь. Материально преуспел, всех вокруг покоряет внешним блеском, но потерял себя. Ощущение глубинного неблагополучия и в Дике и вокруг возникает с первой же части романа, но не вдруг, а постепенно, проступает во всем, начиная с пейзажа. В подлиннике это передано тончайшим налетом сумеречности и тревоги. И так же тонко фраза перестраивается по-русски, от чего (даже от ритма!) ощущение тревоги еще сильнее.
  Ночь была черная, но прозрачная (limpid), точно в сетке подвешенная к одинокой тусклой звезде; hung as in a basket from a single dull star - буквальное свисающая сЕзвезды прозвучало бы по-русски в ином ключе.
  Или о гудке идущей впереди машины: Вязкая густота воздуха приглушала его (буквально его приглушает resistance, сопротивление плотного, густого воздуха).
  Уже и Розмэри ловит слухом первые настораживающие диссонансы в таинственной ночной прелести, мнимой безмятежности окружающих красот: какая-то настырная птица (an insistent bird) злорадно ликовала (achieved an ill-natured triumph) в листвеЕ на задворках отеля чьи-то шаги протопали по убитому грунту, проскрипели по щебенке, простучали по бетонным ступеням, - малость за малостью нарушается воображаемая гармония. Прекрасно передан тремя глаголами звук шагов, в подлиннике дословно шаги перенимали звучание, мотив (taking their tune) у грунтовой дорожки, у щебенки и ступеней.
  И в самой Розмэри, в этом нежном свежем цветке первых страниц, понемногу обнаруживается жесткость, присущая ее трезвой деловитой мамаше, одновременно играющей при будущей звезде Голливуда роль менеджера. Вот Розмэри на приеме у крупного кинорежиссера:Евсе тут хлопали крыльями, кто как мог, и она (а не буквально ее позиция, her position!) не казалась нелепей других, did notЕ was more incongruousЕ маленькая лицемерка с неестественно тонким голоском an insincere little person living all in the upper register of her throat, томящаяся в ожидании режиссера.
  Или вот она в сентиментальном фильме: прошлогодняя школьница с распущенными волосами, неподвижно струящимися вдоль спины, точно твердые волосы танагрской статуэтки (rippling out stiffly like the solid hair of a tanagra figure). Как зорко увиден и воссоздан переводчиком совсем другой, далекий от нежной свежести облик! И дальше в той же фразе обнажается куда более важное: вот она - воплощенная инфантильность Америки, новая бумажная куколка для услады ее куцей проститучьей души, embodying all the immaturity of the raceЕ paperdoll to pass before its empty harlotТs mind. Беспощадно раскрыта внутренняя суть послевоенной Америки и ламериканщины». Розмэри лишь ее порождение, игрушка, способ для заправил лпроститучьей» страны развлечь бедняков и отвлечь их от правды жизни: Женщины, позабыв про горы немытой посуды дома, плакали в три ручья - как верна здесь капелька иронии.
  Беспощадность, разоблачение. Поначалу природа, деревья, море в романе идиллически красивы. Но вот увеселительная поездка в роскошном автомобиле. Не стану приводить полностью большой отрывок подлинника, в переводе все на редкость зримо и осязаемо, верны все краски и оттенки. Тарахтит старомодный трамвайчик, даже воздух кажется старомодным, выцветшимЕ как старые фотографии (the very weather seems to have a quality of the past, faded weather like that of old photographs).
  Амьен, лиловатый и гулкий, все еще хранил скорбный отпечаток войны (echoing purple town, still sad with the war).
  Реденький дождик сеялся на низкорослые деревья; вдоль дороги сложены, точно для гигантских погребальных костров, артиллерийские стаканыЕ каски, штыкиЕ полусгнившие ремни, шесть лет пролежавшие в земле. И вдругЕ запенилось белыми гребешками целое море могил.
  Иной мир и настроение иное, чем в начале, и по-русски это ощущаешь сполна. А каковы ощущения нашей героини Розмэри? Она shed tearsЕ when she heard of the mishap - altogether it had been a watery day: услышав о чужой незадаче, всплакнула - такой уж мокрый выдался день. Каждое меткое слово выдает, что не очень-то мягок характер, не очень глубоко сочувствие! Просто сегодня на нее такой стих напал. А можно бы растрогаться и посильнее, разделить печаль девушки, которая не нашла могилу погибшего брата. Но та война (ясно понимал автор, как, впрочем, и вторая, до которой он не дожил) американцам по сути чужая, и чей-то брат, павший на войне, Розмэри чужой, а потому для нее все это не горе, не несчастье, а всего лишь блистательно найденная Евгенией Давыдовной в переводе незадача.
  Кажется, чуть ли не играючи рассыпает переводчик на каждой странице красочные слова и речения, всего верней рисующие картинку, образ, выражающие настроение, интонацию, которые в буквальной передаче оказались бы довольно обыденны, а на самом-то деле, по духу подлинника, по нраву говорящего далеко не всегда легко их передать равноценно.
  Эйб Норт - человек незаурядный, пьющий с отчаяния: тлетворная атмосфера лНочи» губит в нем большого музыканта и крупную личность. В нем еще не стерлись до конца ни эти черты, ни брезгливое, горькое сознание происходящего - и не должен он говорить стертыми, шаблонными словами поверхностного лпервого значения». Притом он еще не разучился сочувствовать чужому несчастью. О негре, которому грозит беда, он говорит: But donТt you appreciate the mess that PetersonТs in? To есть дословно: Неужели вы не понимаете (не оцениваете), в какую (скверную, неприятную) историю он попал? Mess - беспорядок, грязь, путаница. В переводе - горячее, взволнованней, как того требует и весь контекст и усиливающее donТt: Да вы поймите, в какую он попал заваруху.
  А вот Розмэри по молодости лет, незрелости души и уже вызревающему в этой душе эгоизму как раз и не способна это понять. Во время объяснений насчет злополучного негра она всего лишь злилась, слушая всю эту несусветицу: listened with distaste to this rigmarole. По ее характеру и настроению беда чужого ей человека - только вздор, досадная помеха, и как отлично найдена несусветица для слова rigmarole, более редкого, необычного, чем другие английские обозначения вздора, чепухи, пустословия.
  Жена Эйба понимает, что он катится по наклонной плоскости, и силится его удержать. Как ей ни трудно, она мужественна, бодра, старается и ему внушить бодрость и веру в успех: an air of luck clung about her, as if she were a sort of token, - МэриЕ всегда излучала надежду, словно некий живой талисман. До осязаемости правдиво переданы свет и тепло, заключенные в английском обороте.
  И в полном соответствии с живой своей натурой и с неизменным желанием подбодрить мужа, да притом поднять его в глазах друзей (хоть все это, по самому смыслу книги, безнадежно), она разговаривает так:
  Эйбу все пустяки, пока он не сядет на пароходЕ он едет в Штаты писать музыку, а я еду в Мюнхен заниматься пением, и когда мы снова соединимся, нам будет море по колено. В подлиннике лишь небольшая разница в оборотах с nothing: Abe feels that nothing matters и thereТll be nothing we canТt do. В первом случае nothing - ничто не имеет значения, все неважно; во втором: не будет ничего такого, чего мы бы не смогли, - а как живо, естественно по-русски сказано в переводе!
  В Эйбе Норте и в Дике Дайвере заложено поначалу несравнимо больше человеческого и человечного, чем почти во всем их окружении. Но обоих, если вспомнить столетней давности штамп, присловье иных героев Чехова и Горького, лсреда заела», а точнее отравила лнежная ночь». Они кончают крахом. Преуспевают другие: жесткие, корыстные, а превыше всего - с миллионами в кармане. Преуспевает семейство Уорренов, где нежный папаша растлил меньшую дочку Николь, тогда еще девочку, а старшая дочь, именуемая Бэби (деточка, малютка!), помогла отделаться от купленного для сестры Дика, едва он, вылечив Николь, выполнил свою миссию как врач и стал невыгоден как муж. Нет, Дик не запродался сознательно, он был влюблен, вспомните, какими глазами он тогда видел Николь. Да в ней, пока она была еще душевно больна, и впрямь была толика поэзии, нежности, в таком ореоле ее видела позже и Розмэри. Автор же довольно рано вносит в портрет этой дочки сверхбогача (как и в портрет лбумажной куколки» Розмэри) другие краски - трезвость, объективность, никакой тебе смутности и поэтической дымки.
  Чтобы Николь существовала на свете, затрачивалось немало искусства и труда. Ради нее мчались поезда по круглому брюху континентаЕдымили фабрики жевательной резинки, и все быстрей двигались трансмиссии у станковЕ а перед Рождеством сбивались с ног продавщицы в магазинахЕ
  Безошибочен выбор самых верных, самых метких слов. Какой бомбой взрывается среди красивостей Дайверовского бытия грубый образ - круглое брюхо континента (round belly), выдающий самую суть этого сытого, принаряженного благополучия.
  Николь наглядно иллюстрирует очень простые истины (что здесь вернее, чем первое значение principles) и несет в себе самой (а не буквально содержит - containing) свою неотвратимую гибель (doom). Гибнет - как человек, утратив былое (обманчивое, лночное») обаяние: выздоровела, вернулась в лоно своего семейства, вышла замуж за шалопая, который не стоит подметки прежнего Дика.
  Когда молодой Дик понял, что Уоррены намерены купить для Николь a nice doctor, новенького с иголочки врача и мужа в одном лице, он и расхохотаться готов, и ярость в нем кипит. Он не подозревает, что в глазах Бэби Уоррен он неподходящий товар: чересчур линтеллигент», притом неподатлив (stubborn), удобно лишь использовать его как орудие и посредника. Купля совершается, в сущности, помимо воли обоих. Просто в Дике сильно и чувство врачебного долга, и увлечение юной пациенткой, а она в ту минуту как раз подходит к этим двоим, glowing away, white and fresh and new, вся сияющая свежестью и белизной, словно только что народившаяся на свет. В переводе слов больше, а образ необыкновенно верен.
  Следующие страницы, где от лица самой Николь обрисована ее жизнь с Диком, быть может, из сильнейших в книге и в переводе. Отрывочно, то прямой речью, то внутренним монологом, обрывками событий обнажена эта больная душа и корни последующего исцеления: чисто уорреновская черствая, хищная суть характера. Пока Николь душевно больна, она не сознает толком, что брак ее - купля, просто жаждет заполучить Дика в собственность. Николь излечилась ценою падения Дика. Он был убежден, что work is everything, работа самое главное для человекаЕ человек должен быть мастером своего дела, главноеЕ утвердиться в жизни, пока ты еще не перестал быть мастером (knowing things). И он поддался уговорам Николь и на уорреновских деньгах утверждается в жизни. А потому постепенно утрачивает самостоятельность и, даже позднее расставшись с миром Уорренов, уже не может состояться как мастер, теряет себя:Еyou used to want to create things - now you seem to want to smash them up, в переводе, конечно, безо всяких вещей, значение things гораздо шире: Прежде ты стремился создавать что-то, а теперь, кажется, только хочешь разрушать, - говорит Дику сама Николь. Пагубная, разрушительная сила лнежной ночи», замена воли к жизни волей к смерти - вот лейтмотив книги, разрушением личности Дика она и кончается.
  Все это выражено в переводе с огромной силой, достоверно в каждой мелочи, во всех оттенках гармонии и дисгармонии, света и тьмы. Роман этот, один из самых значительных в американской литературе первой трети XX века, в переводе ничуть не уступает подлиннику. Однажды прочитанный, он не забывается. Так глубоко проникла в замысел писателя, раскрыла душу каждого человека или нелюди, им описанных, Е.Д.Калашникова - истинный мастер художественного перевода.
  Музыка перевода
  Имя Натальи Альбертовны Волжиной неотделимо от романов Диккенса и Хемингуэя. Каждому с детства знакомы в ее переводе лБелый Клык» Дж.Лондона и лОвод» Войнич. Она переводила Стивенсона, Конан Дойла, одну из пьес Шоу. Великолепны ее Грэм Грин, лГроздья гнева» Стейнбека.
  Литературное наследие Дж.Стейнбека обширно, весьма непросто, во многом противоречиво. Но среди лучшего, что им написано, без сомнения, повесть-притча лЖемчужина». Повесть о том, как жил в тростниковой хижине, продуваемой всеми ветрами, бедняк-индеец Кино с женой и сынишкой, которых едва мог прокормить опасным ремеслом - добычей жемчуга со дна морского; как он выловил однажды невиданную, сказочно прекрасную жемчужину и что из этого вышло.
  Повесть эту и в подлиннике, и в переводе Н.А.Волжиной можно всю, с начала до конца, положить на музыку. Вся она - поэзия и музыка, даже там, где говорит о самом будничном и прозаическом. Вот вступление:
  Кино проснулся в предутренней темноте (in the near dark). Звезды еще горели, и день просвечивал белизной (had drawn only a pale wash) только у самого горизонта в восточной части неба. Петухи уже перекликались друг с дружкой, и свиньи, спозаранку начавшие свои нескончаемые поиски, рылись среди хвороста и щепокЕ (early pigs буквально - ранние свиньи, что по-русски, в отличие от ранней пташки, невозможно).
  ЕВ давние времена люди его народа были великими слагателями песен (более редкое и поэтичное слово для makers, привычнее - творец, создатель) и что бы они ни делали, что бы они ни слышали, о чем бы ни думали - все претворялось в песнь (became - становилось)Е Вот и сейчас в голове у Кино звучала песнь, ясная, тихая, и, если бы Кино мог рассказать о ней, он назвал бы ее Песнью семьи.
  ЕОн сунул ноги в сандалии и вышел смотреть восход солнца (to watch, наблюдать было бы для него книжно, в переводе почти детская простота).
  Еза спиной у Кино Хуана разожгла костер, и яркие блики стрелами протянулись сквозь щели в стене тростниковой хижины, легли зыбким квадратом через порог (обычное для wavering дрожащий, колеблющийся, шаткий опять-таки выпало бы из поэтического тона). Запоздалая ночная бабочка порхнула внутрь, на огонь. Песнь семьи зазвучала позади Кино. И ритм семейной песни бился в жернове, которым Хуана молола кукурузу на утренние лепешки.
  Рассвет занимался теперь быстро (came quickly): белесая мгла, румянец в небе, разлив света и вспышка пламени - сразу, лишь только солнце вынырнуло из Залива (a wash, a glow, a lightness, and then explosion of fire as the sun arose out of the Gulf)Е Утро выдалось как утро, самое обычное, и все же ни одно другое не могло сравниться с ним. (It was a morning like other and yet perfect among mornings.) Везде вместо первых по словарю значений взяты слова, вернее звучащие в ключе подлинника, потому и рассвет не приходит, а занимается, и солнце не просто поднялось, и, понятно, не выразила бы настроения подлинника, попросту ничего не значила бы по-русски примитивная калька: утро было как другие и однако совершенное среди утр.
  Жена Кино вынимает ребенка из колыбели, Кино и не глядя угадывает по звукам каждое движение:
  ЕХуана тихо запела древнюю песнь, которая состояла всего из трех нотЕ И эта песнь была частью Песни семьи. Каждая мелочь вливалась в Песнь семьи (And this was part of the family song too. It was all part, буквально: все было ее частью, все входило в нее). И иной раз она взлетала до такой щемящей ноты, что к горлу подступал комок, и ты знал: вот оно - твое спокойствие, вот оно - твое тепло, вот оно - твое ВСЕ. Буквально, по первым значениям слов: поднималась до больной (ноющей) ноты, которая перехватывала горло, говоря (что) это спокойствие (надежность, безопасность), это тепло, это Целое (the Whole подчеркнуто в подлиннике), - но перевод и выбором слов, и ритмом передает всю внутреннюю музыку и поэзию Песни.
  Малыша ужалил скорпион. Мать решается на небывалое: посылает мужа за доктором.
  ЕЭтот доктор не был сыном его народа (was not of his people), дословное не из его народа слишком приземленно для мысли Кино о своем, а вот о чужом сказано холоднее, отчужденнее: Этот доктор принадлежал к той расе, которая почти четыре века избивала и морила голодом, и грабила, и презирала соплеменников КиноЕ
  Сытый белый доктор не пошел взглянуть на малыша:
  - Только мне и дела, что лечить каких-то индейцев (have I nothing better to do, дословно: неужели у меня нет дела, занятия получше)Е Они все безденежные (never have any money), - говорит он.
  Но мать высосала яд из ранки; они выходят на старой лодке в море, и звучит новая песнь:
  Еи ритмом этой песни было его гулко стучащее сердцеЕ а мелодией песни были стайки рыб - они то соберутся облачком, то вновь исчезнут, - и серо-зеленая вода, и кишащая в ней мелкая живность. Но в глубине этой песни, в самой ее сердцевине, подголоском звучала другая, еле слышная и все же неугасимая, тайная, нежная, настойчивая (But in the song there was a secret little inner song, буквально - в этой песне была тайная, таилась внутренняя песенка, едва заметная, но все время звучащая). Песнь в честь Жемчужины, в честь Той, что вдруг найдется (the song of the Pearl That Might Be - той, что может быть возможной)Е Удача и неудача - дело случая, и удача - это когда боги на твоей стороне (Chance was against it, but luck and gods might be for it, тонко обыграны оттенки: chance - всякий, любой случай, но luck - случай счастливый!)Е И так как нужда в удаче была велика и жажда удачи была велика, тоненькая тайная мелодия жемчужины - Той, что вдруг найдется, - звучала громче в это утроЕ И удача пришла:
  Етам лежала она - огромная жемчужина, не уступающая в совершенстве самой луне (дословно - совершенная, как луна, но по-русски существительным совершенство образ передан сильнее). Она вбирала в себя свет и отдавала обратно серебристым излучением. Она была большая - с яйцо морской чайки. Она была самая большая в миреЕ в ушах Кино звенела тайная музыка Той, что вдруг найдется, звенела чистая, прекрасная, теплая и сладостная, сияющая и полная торжества. И в глубине огромной жемчужины проступили его мечты, его сновиденияЕ И мелодия жемчужины трубным гласом запела у него в ушах.
  Но мечты не сбылись. Прослышав о чудо-находке, заволновались соседи, пробудились жадность и зависть; в убогую хижину Кино, где уже полно народу, заявляется священник (позже, почуяв поживу, явится и тот самый доктор, навредит, а потом прикинется спасителем). И вот:
  ЕМелодия жемчужины умолклаЕ Медленной тонкой струйкой зазвенел напев зла, вражеский напев (thinly, slowlyЕ the music of evil, of the enemy sound, but it was faint and weakЕ).
  Кино чувствует: всеобщее внимание не бескорыстно -Еи он подозрительно посмотрел по сторонам, потому что недобрая песнь снова зазвучала у него в ушах, - зазвучала пронзительно, приглушая мелодию жемчужины (the evil song was in his ears, shrilling against the music of pearl).
  Зло отравляет все вокруг, оно страшней скорпионьего яда. Ночью в хижину Кино забираются воры, надежно спрятанную жемчужину не находят, наутро он идет ее продавать - белые скупщики, сговорясь, не дают и малой доли настоящей цены. Но не хочет он отказаться от мечты об ученье и счастье для сына, о знании, которое подарит свободу его народу, он надеется продать жемчужину в чужом, пугающем месте - в столице. Старший брат предостерегает его:
  - Нас обманывают со дня нашего рождения и до самой могилы, когда втридорога просят за гроб (Еfrom birth to the overcharge on our coffins)Е Ты пошел наперекор не только скупщикам жемчуга, но наперекор всей нашей жизни, наперекор всему, на чем она держится, и я страшусь за тебя.
  Речь эта вся в приподнятом звучании (недаром не боюсь, а страшусь), но если передать дословно по-русски you have defiedЕ the whole structure, the whole way of life - и структура, строение, и образ жизни прозвучали бы сухо, по-газетному, невозможно в этой повести, да еще в устах индейца. И Н. Волжина переводит не слово, а заключенный в нем здесь, в духе целого, образ.
  Брат ушел, а Кино сидел в раздумье:ЕГрозный напев врага не умолкал (Еhe heard only the dark music of enemy). Мысли жглиЕ не давая покоя, но чувства по-прежнему были в тесном сродстве со всем миром (the deep participation with all things), и этот дар единения с миром он получил от своего народа. Буквально: напев, музыка врага - темная, мрачная, чувства - в соучастии со всеми вещами (подразумевается - со всем на свете), и вся интонация подлинника, заключенная всего лишь в артикле, пропала бы, если не пояснить, что дар Кино - единение с миром.
  ЕОн слышал, как надвигается ночь, как прядают на песок и откатываются назад, в Залив, маленькие волны (the strike and withdrawal of little waves), слышал сонные жалобы птицЕ и любовное томление (agony) кошек, и ровный посвист пространства (the simple hiss of distance).
  Для всего здесь найдено удивительно верное соответствие, отнюдь не лежащее на поверхности, но с той же силой взывающее к чувству и воображению.
  ЕИ Хуане словно тоже слышалась Песнь зла, и она боролась с ней, тихонько напевая песенку о семье, песенку о покое, тепле, нерушимости семьи (singing softly the melody of the family, of the safety and warmth and wholeness of family). Естественный по-английски простой перечень был бы по-русски суховат, но стоило переводчице еще раз повторить песенку - и явственно ощущаешь теплоту и поэтичность подлинника.
  ЕВзгляд у Кино был застывший, и он чувствовал, что зло настороже, что оно неслышно бродит за стенами тростниковой хижины. Потайное, крадущееся, оно поджидало его в темноте (Еthe dark creeping things waiting for himЕ).
  Конечно же, многозначное английское things здесь никакие не вещи, а именно злые силы, само зло, - и только страшнее оттого, что сказано просто оно.
  И зло торжествует: на Кино нападают грабители, защищаясь, он убивает человека. Кто-то пробил дно лодки, без лодки не убежать, и нельзя будет больше выходить на ловлю жемчуга. Другие недобрые руки спалили тростниковую хижину, лишили семью Кино убогого крова. Он с Хуаной и ребенком пытается бежать, беглецов преследуют по пятам искусные следопыты. Кино в свою очередь выслеживает их.
  ЕЛюбой звук, не сродный ночи, мог насторожить их, - вовсе неуместно было бы здесь буквальное неуместный, неподходящий для редкого книжного слова germane. И дальше: But the night was not silent (дословно ночь не была тиха, молчалива), у Н.Волжиной - но темная ночь не хотела молчать. Потому что все в переводе подчинено главному: внутреннему напряжению, взволнованности подлинника, тому, что творится в судьбе и в душе Кино, что значат для него ночные звуки.
  Е маленькие квакши, жившие возле воды, чирикали, как птицы, в расселине громко отдавался металлический стрекот цикад. А в голове у Кино по-прежнему звучал напев врага, пульсирующий глухо, будто сквозь сон (low and pulsing, nearly asleep - буквально глухой и пульсирующий, почти сонный). Но Песнь семьи стала теперь пронзительной, свирепой и дикой, точно шипение разъяренной пумы. Она набирала силу и гнала его на встречу с врагом (Еwas alive now and driving him down on the dark enemy). Ее мелодию подхватили цикады, и чирикающие квакши вторили ейЕ
  Кино осторожен, но наверху, в пещере, заплакал его сынишка - и выжидавшие утра враги встрепенулись, один решил, что это скулит койот, и выстрелил. Теперь Кино стремителен, беспощаден и холоден, как сталь (as cold and deadly) - далеко не первое, но здесь самое верное значение, он убивает всех троих, но тот выстрел смертельно ранил ребенка.
  ЕПеснь семьи пронзительно звенела в ушах у Кино. Теперь он был свободен от всего и страшен в своей свободе (Не was immune and terrible), и Песнь эта стала его боевым кличем.
  В жемчужине, которая поначалу была так прекрасна и сулила столько счастья, он теперь видит только порожденное ею зло:
  ЕЖемчужина была страшная; она была серая, как злокачественная опухоль. И Кино услышал Песнь жемчужины, нестройную, дикую (distorted and insane)Е
  Еи что было сил швырнул жемчужину далеко в море. Кино и Хуана следили, как она летит, мерцая и подмигивая им в лучах заходящего солнцаЕ А жемчужина коснулась прекрасной зеленой воды и пошла ко дну. Покачивающиеся водоросли звали, манили ее к себе. На ней играли прекрасные зеленые блики. Она коснулась песчаного дняЕ
  Вслушайтесь: будто замирает прощально струна.
  Здесь, в самом конце, вновь возникает гармония, красота, стихают пронзительные зловещие звуки, и это не только выбором слов, но и ритмически воссоздано переводом. В подлиннике lovely green water - прелестная, восхитительная вода, все обычные оттенки этого слова по-русски оказались бы мелки. Водоросли called to it and beckoned to it - звали ее и манили ее, обязательные по законам английской грамматики и синтаксиса это и и удвоенное местоимение сделали бы русскую фразу водянистой, ослабили бы возвращенную поэзию образа. То же чуть дальше, при повторении: The lights on its surface were green and lovely, буквально: блики на ее поверхности были зеленые и прелестные. В переводе убрано все ненужное для русского строя фразы и оттого ощутимей грустная, щемящая поэтичность прощального взгляда на утраченное чудо: На ней играли прекрасные зеленые блики. И напротив, заключительная строка может на первый взгляд показаться растянутой, слов в подлиннике меньше:
  And the music of the pearl drifted to a whisper and disappeared.
  И Песнь жемчужины сначала перешла в невнятный шепот,а потом умолкла совсем.
  Слов больше лпо счету», но по глубинной сути образа, по скрытому в нем чувству все верно, поразительно чуток слух переводчика: постепенно замедляется, угасает фраза, - в музыке это называется ритардандо, а у Стейнбека заключено в единственном, но очень важном и емком здесь слове drifted (буквально - дрейфует, постепенно стихает, переходит в молчание).
  Наталья Альбертовна Волжина прекрасно знала и любила музыку, ее (и почти всех кашкинцев!) постоянно можно было видеть в консерватории. Быть может, еще и потому ее перевод весь - музыка. Та музыка, что пронизывает с первой до последней строки горькую притчу Стейнбека о судьбе индейца Кино и, по сути, судьбе его народа.

«««Назад | Оглавление | Каталог библиотеки | Далее»»»



- без автора - : Адамс Дуглас : Антуан Сен-Экзюпери : Басов Николай : Бегемот Кот : Булгаков : Бхайравананда : Воннегут Курт : Галь Нора : Гаура Деви : Горин Григорий : Данелия Георгий : Данченко В. : Дорошевич Влас Мих. : Дяченко Марина и Сергей : Каганов Леонид : Киз Даниэл : Кизи Кен : Кинг Стивен : Козлов Сергей : Конецкий Виктор : Кузьменко Владимир : Кучерская Майя : Лебедько Владислав : Лем Станислав : Логинов Святослав : Лондон Джек : Лукьяненко Сергей : Ма Прем Шуньо : Мейстер Максим : Моэм Сомерсет : Олейников Илья : Пелевин Виктор : Перри Стив : Пронин : Рязанов Эльдар : Стругацкие : Марк Твен : Тови Дорин : Уэлбек Мишель : Франкл Виктор : Хэрриот Джеймс : Шааранин : Шамфор : Шах Идрис : Шекли Роберт : Шефнер Вадим : Шопенгауэр

Sponsor's links: